Фотоальбом «Здравствуй, друг» вышел в 1957 году в издательстве «Молодая гвардия» — специально к VI Всемирному фестивалю молодёжи и студентов. Автор текста — Игорь Викторович Долгополов (1917–1991), художник-график и плакатист, учившийся у Александра Дейнеки; много позже он станет известен читателям как автор популярных книг об искусстве. На обложке — фестивальная эмблема, внутри — описание и десятки фотографий: цеха, стройки, аудитории, стадионы, танцы, то есть вся та «насыщенная трудовая и досуговая жизнь» советской молодёжи, какой её полагалось показывать миру.
Альбом предваряет любопытная дарственная надпись на первом развороте, датированная 17 августа 1957 года (уже после закрытия фестиваля): «Юрию Павловичу Петрову в память о VI Всемирном Фестивале молодежи и студентов от «случайного» однофамильца Петровой Г.В. С фестприветом. Город фестиваля». Слово «фестпривет» — чистая примета того лета: язык, как и город, на две недели переиначился под праздник.
Сам фестиваль шёл в Москве с 28 июля по 11 августа 1957 года и собрал 34 тысячи участников из 131 страны — рекорд, который не побил ни один из последующих форумов. Символом фестивального движения был «Голубь мира» Пабло Пикассо: рисунок 1949 года, сделанный для Всемирного конгресса сторонников мира в Париже, — а моделью, по легенде, послужила голубка, подаренная художнику Анри Матиссом.
А вот эмблема, та самая, что на обложке альбома, родилась именно в Москве. На всесоюзный конкурс прислали около 300 эскизов; победила ромашка московского художника-графика Константина Кузгинова — пять лепестков-континентов вокруг земного шара с девизом в сердцевине: красный — Европа, жёлтый — Азия, синий — Америка, фиолетовый — Африка, зелёный — Австралия. Кузгинов рисовал её на даче, среди цветущих клумб, и признавался, что подсказкой ему послужили ещё и олимпийские кольца.
К празднику город переделывали всерьёз. Центральный стадион имени Ленина в Лужниках достроили к фестивалю (торжественно открыт 31 июля 1956 года), гостиницу «Украина» открыли 25 мая 1957-го, чуть раньше сдали гостиничный комплекс «Турист», а на севере Москвы молодые архитекторы — выпускники МАрхИ — разбили парк «Дружба». Иллюминацией одели 400 улиц, площадей и мостов, высадили тысячи деревьев, вырастили сто тысяч роз, а на букеты участникам ушло восемь миллионов цветов. По улицам пошли первые венгерские «Икарусы», к фестивалю выпустили ГАЗ-21 «Волга» и микроавтобус РАФ-10, который так и назвали — «Фестиваль». Отдельным постановлением Моссовета в Москву заранее завозили и разводили голубей: за год их число в городе перевалило за 35 тысяч, и на открытии в Лужниках птиц выпустили в небо тысячами. Транспорта всё равно не хватило: делегации везли от ВДНХ до Лужников в открытых грузовиках, и машины немедленно застряли в толпе москвичей — так участники массово опоздали на собственное открытие.
За две недели прошло больше восьмисот мероприятий — от концертов и спортивных состязаний до встреч радиолюбителей и филателистических выставок; работали 743 иностранных журналиста. Среди гостей был и молодой колумбийский репортёр Габриэль Гарсиа Маркес, вывезший из поездки книгу с названием, которое стоит целой рецензии: «СССР: 22 400 000 км² без единой рекламы кока-колы».
30 июля в кинотеатре «Ударник» открылся кинофестиваль молодых кинематографистов — через два года из этой затеи вырастет Московский международный кинофестиваль. На телевидении появилась молодёжная редакция «Фестивальная» и передача «Вечер весёлых вопросов»: она вышла в эфир всего трижды, но четыре года спустя та же команда авторов придумала КВН.
«Подмосковные вечера» Соловьёва-Седого и Матусовского, написанные ещё в 1955 году для спортивного документального фильма, стали песней фестиваля и прозвучали на закрытии в исполнении Владимира Трошина и Эдиты Пьехи — после этого мелодия на десятилетия сделалась звуковой визитной карточкой страны. Именно тогда Москва впервые увидела джинсы, кеды и рок-н-ролл. А ромашка Кузгинова принесла и вполне материальный результат: сувениров с фестивальной символикой выпустили более семи тысяч видов, и надбавка на них дала казне 450 миллионов рублей.
А вот как вспоминали фестиваль сами москвичи:
«Для жителей Москвы фестиваль стал настоящим шоком, настолько неожиданным оказалось всё, что они увидели и почувствовали. Сейчас даже бесполезно пытаться объяснять людям новых поколений, что крылось тогда за словом «иностранец». Постоянная пропаганда, направленная на воспитание ненависти ко всему зарубежному, привела к тому, что само это слово вызывало у советского гражданина смешанное чувство страха и восхищения. Днём и вечером делегации были заняты на встречах и выступлениях. Но поздним вечером и ночью начиналось свободное общение. Естественно, власти пытались установить контроль за контактами, но у них не хватало рук».
«Как негативный фактор следует отметить, что в дни фестиваля в Москве произошла своеобразная сексуальная революция. Молодые люди, а особенно девушки, как будто с цепи сорвались. Пуританское советское общество стало вдруг свидетелем таких событий, которых не ожидал никто. Поражали формы и масштабы происходившего… Много драм произошло в семьях, в учебных заведениях и на предприятиях, где скрыть отсутствие волос было труднее, чем просто на улице, в метро или троллейбусе. Ещё труднее оказалось утаить появившихся через девять месяцев малышей, часто не похожих на собственную маму ни цветом кожи, ни разрезом глаз».
Молва об этих «детях фестиваля» пережила и сам фестиваль, и его участников, обросши цифрами в десятки тысяч. Сводная статистическая выписка, подготовленная для руководства МВД СССР, называет иное число: 531 ребёнок смешанных рас, родившийся в Москве после августа 1957-го, — при пятимиллионном тогда городе.
Однако наследие фестиваля оказалось прочнее слухов. 13 декабря 1957 года 1-я Мещанская, Большая Алексеевская, Большая Ростокинская, Троицкое шоссе и часть Ярославского слились в проспект Мира; позже на карте Москвы появилась Фестивальная улица, ведущая к парку «Дружба», где до сих пор стоит скульптура «Фестивальный цветок». А в 1958 году Венский конгресс Всемирной федерации демократической молодёжи постановил, что ромашка Кузгинова становится основой эмблем всех будущих фестивалей — и полвека спустя она, чуть перерисованная, встречала гостей и в 1985-м в Москве, и в 2017-м в Сочи.
