Дворец А.И.Мусина‑Пушкина на Разгуляе всегда был одной из московских легенд. В народе говорили, что по ночам по коридорам особняка блуждает призрак колдуна и чернокнижника Якова Брюса, который при жизни, ещё во времена Петра, будто бы обладал способностью оборачиваться вороном и летать над столицей. Но вот что доподлинно известно, так это то, что здесь, во дворце на берегу речки Чечора (протекала на месте нынешней Новорязанской улицы и впадала в Яузу в районе сегодняшнего Елизаветинского переулка), бывали Василий Жуковский и Николай Карамзин, известный издатель Платон Бекетов, а также многочисленные историки и ценители искусств того времени. Всему виной была обширнейшая коллекция древностей Мусина‑Пушкина, включавшая полотна европейской живописи — среди них полотна Леонардо да Винчи, Рафаэля и Рубенса, — а также изделия из фарфора, нумизматический кабинет и Лаврентьевскую и Троицкую летописи, архивы историков Крекшина и Татищева и, главное, единственный тогда известный список «Слова о полку Игореве», впервые опубликованный Мусиным‑Пушкиным в 1800 году.
Коллекция начала складываться в период службы графа придворным церемониймейстером (1775 год), была продолжена им на посту главы Корпуса чужестранных единоверцев, а затем и обер‑прокурора Святейшего Синода (1791–1797 годы). К 1793 году у него было уже 1725 рукописей. В Москву А. И. Мусин‑Пушкин со своей коллекцией перебрался в конце 1790‑х, после отставки; впоследствии ему даже предъявляли обвинение в присвоении рукописей, присланных в Синод «для рассмотрения» из монастырей, — разбирательство тянулось годами. К тому времени на Разгуляе, в бывшем имении Якова Брюса (сподвижника Петра I и «колдуна», каким его считал народ), уже был построен дворец в классическом стиле, с несколькими флигелями и обширным садом, выходившим на речку Чечора. Усадьба досталась графу от супруги Екатерины, урождённой Волконской, — а она, по архивным данным, приходилась Брюсу внучатой племянницей.
Новый дом почти сразу стал обрастать слухами. В народе говорили, что по ночам по коридорам особняка блуждает призрак колдуна и чернокнижника Якова Брюса, который при жизни, ещё во времена Петра, будто бы обладал способностью оборачиваться вороном и летать над столицей. «Чернокнижником» Брюс стал благодаря своим обширным познаниям в естественных науках и знаменитому «Брюсову календарю» 1709 года с астрологическими прогнозами, где указывалось, в какие дни лучше отворять кровь или совершать иные медицинские процедуры, — это и было воспринято как явный признак «колдовства». Сам Брюс, умерший в 1735 году, задолго до постройки дворца, был захоронен неподалёку от усадьбы, на старом Немецком (лютеранском) кладбище, что лишь придавало достоверности слухам о его призраке.
Слухам способствовал и тот факт, что граф Василий Валентинович Мусин‑Пушкин, часто бывавший в доме на Разгуляе, в 1793 году женился на последней из русских Брюсов — Екатерине Яковлевне, а в 1796 году получил от Павла I разрешение именоваться Мусиным‑Пушкиным‑Брюсом.
Масло в огонь подливали и уникальные солнечные часы, которые установил на стене дома воспитатель детей Мусиных‑Пушкиных — будущий настоятель католического храма Святого Людовика на Лубянке, известный французский богослов аббат Адриан Сюрюг. Часы были вмонтированы в фасад на втором этаже, между двумя окнами на углу здания, и показывали не только время суток, но и день с месяцем: на доске‑трапеции, сохранившейся по сей день, были выбиты очертания креста, названия месяцев, числа и знаки зодиака, а в центре стоял стержень, отбрасывавший тень. По воспоминаниям внучки графа, княгини Софьи Мещерской, каждый полдень на Разгуляй сходились часовщики со всей Москвы — сверить время: эти часы считались самыми точными в городе.
Во время пожара 1812 года сгорела практически вся коллекция Мусина‑Пушкина, включая рукопись «Слова о полку Игореве». Сам граф в это время был в родовом ярославском имении Иловна, где собирал ополчение; картинную галерею и серебро успели вывезти заранее, а из огромного древлехранилища уцелело лишь около двадцати рукописей, которые по случайности находились вдали от дома. Гибель коллекции, а затем и смерть любимого сына Александра, смертельно раненного при Люнебурге, подкосили старика — он прожил после этого недолго, скончавшись в 1817 году. Пожар потом дал почву предположениям, будто рукописи и вовсе не существовало, а «Слово» было мистификацией — либо самого графа, либо того, кто вручил ему рукопись; впрочем, уже Пушкин отвечал скептикам: «Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока».
В огне погибли и настенные солнечные часы — вместе со стержнем. Здание дворца тоже серьёзно пострадало, но вскоре было восстановлено (уже без часов и с ампирными деталями), а в 1835 году город выкупил его под 2‑ю Московскую гимназию.
Трапециевидную основу часов заштукатурили, так что на фотографиях XIX века она не видна. Тем не менее после дождя на стене здания всякий раз отчётливо проступала трапеция, и это дало жизнь новому витку легенды о «колдуне» Брюсе: в народе стали говорить, будто сам Брюс замуровал в стене дворца гроб с телом убитой им жены, и вот волшебным образом очертания этого гроба всякий раз проступают на здании. Тот факт, что во времена Брюса дворца ещё не было, никого не смущал. Говорили и о том, что часы якобы сделал сам Брюс и они предсказывают судьбу, — так что трапеция всякий раз наливается красным перед войнами и другими трагедиями. Легенда оказалась столь устойчивой, что в 1920‑е годы ею всерьёз занялось общество «Старая Москва»: исследователи установили, что доска — это «вечный» солнечный календарь, а при ремонте в гимназии за «лишним» окном даже нашли замурованную комнату, правда, со старыми газетами. В советское время дворец на Разгуляе надстроили верхним этажом, испортив классические пропорции здания, а основу бывших солнечных часов выделили так, что она видна и по сей день; ныне в здании располагается Московский государственный строительный университет.
Нам остаётся добавить, что дом на Разгуляе связан и с именем А. С. Пушкина, дружившего с Василием Валентиновичем Мусиным‑Пушкиным‑Брюсом и также бывавшего здесь. К слову, семьи были связаны родством: бабушка супруги поэта, Натальи Гончаровой, происходила из рода Мусиных‑Пушкиных. Правда, сам Пушкин никогда не претендовал на родство с известной аристократической фамилией: «Я Пушкин просто, не Мусин», — писал он в стихотворении «Моя родословная».
