Фаянсовая рельефная тарелка с изображением характерной для декоративно-прикладного искусства рубежа веков почти пасторальной сцены из сельской жизни — в данном случае, ловлей птиц крестьянскими детьми. Изображение выполнено методом деколи или трансферной печати. Сине-белая цветовая гамма представленной тарелки следует традициям подглазурной печати, широко распространенной в английской и континентальной европейской керамике XVIII–XIX веков. Использование кобальтового пигмента (единственного стабильного при высокотемпературном обжиге) создавало эффект, близкий к китайскому фарфору и английскому «transferware». Тарелка имеет характерную для второй половины XIX века форму с рельефным декором в стиле нео-рококо по борту. На обратной стороне тарелки типичное для периода после 1889 года синее надглазурное клеймо Товарищества М.С.Кузнецова без указания конкретной фабрики, но с оттиском «№1000», указывающим на артикульную нумерацию формы или декора в ассортиментных каталогах фабрики.
Центральную часть тарелки занимает сцена с двумя детьми, ожидающими момента, чтобы поймать птиц в клетку-«цапок». На заднем плане разворачивается романтический пейзаж с водоемом, деревьями и, вероятно, колокольней храма. Любопытно, что эта вполне себе пасторальная сценка имеет глубокий культурно-исторический контекст и весьма реалистично отражает распространенную в дореволюционной России веков практику ловли певчих птиц, которая была тесно связана с народной традицией их последующего выпускания на волю весной, на Благовещение или Пасху.
Эта традиция имела как религиозный, так и вполне практический аспект: в холодное время года содержащиеся в клетках птички служили своеобразными индикаторами угарного газа: известно, что небольшие птицы особенно чувствительны к чистоте воздуха и быстро теряют активность или даже погибают при скоплении угарного газа или, например, метана (именно поэтому их использовали также в угольных шахтах). Весной же, по окончании активного отопительного сезона, птиц выпускали на волю — и в этом был уже религиозный смысл: освобождение птиц символизировало обретение человеческой душой свободы от рабства греху, дарованной пришествием Спасителя. В народе верили, что выпущенные птицы станут ходатаями за человека перед Богом, «попросят за того, кто дал им свободу». Традиция выпускания птиц на волю была увековечена в стихотворении А.С.Пушкина «Птичка» (1823), написанном поэтом в южной ссылке. Посылая стихи Н.И. Гнедичу, Пушкин писал: «Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в Светлое Воскресение выпускать на волю птичку? Вот вам стихи на это».
В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.
Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!
1823 г.
Дореволюционная традиция выпускания птиц на волю подразумевала сложный сезонный цикл: осенью мелких певчих птиц — синиц, чижей, щеглов, снегирей — ловили в лесу или на полях, используя различные приспособления, среди которых особое место занимали «цапки» (или «западки») — специальные клетки-ловушки с автоматически захлопывающейся дверцей. Ловлей птиц занимались как профессиональные птицеловы, которые затем продавали их на рынках — в Москве на Охотном ряду, в Петербурге на Щукином дворе, — так и деревенские дети. Для мальчишек это занятие было не только развлечением и проявлением охотничьего азарта, но и способом заработка: ловля птиц на продажу приносила неплохой доход. Картина Алексея Ивановича Корзухина «Птичьи враги» (1887), хранящаяся в Государственном Русском музее, наглядно иллюстрирует эту практику: трое крестьянских мальчиков, будто сошедших с тарелки из нашей коллекции, с клетками и длинным шестом отправляются ранним утром на ловлю птиц для продажи.
Западок, изображенный на тарелке, представлял собой довольно сложное устройство. Клетка имела подвижную стенку с пружиной, которая захлопывалась, когда птица садилась на специальный спусковой механизм — вертикально установленную палочку внутри ловушки. Для привлечения диких птиц в западке имелся специальный отсек для манной птицы — уже пойманной особи того же вида, которая своим пением заманивала сородичей. Западки изготавливались разных размеров в зависимости от вида птиц, которых предполагалось ловить. Впрочем, к концу XIX – началу XX века традиция выпускания птиц стала подвергаться критике со стороны защитников природы и орнитологов. Лесным птицам, проведшим долгое время в тесных клетках, было крайне трудно приспособиться к вольной жизни — они теряли способность к полету и погибали, не сумев долететь до привычных мест обитания. Майские союзы по охране птиц и Общество покровительства животным начали активную борьбу с этой практикой, задерживая мальчишек с клетками, наполненными пернатыми узниками. После революции 1917 года традиция постепенно угасла, а в конце XX века была возрождена в более гуманной форме: патриархи Алексий II и Кирилл стали выпускать на Благовещение не диких лесных птиц, а специально обученных белых голубей, которые возвращаются в свои питомники.
Интересно, что традиция изображения детей с птицами или другими животными была широко распространена в Европе: в частности, в викторианской Англии, Франции и Германии. Например, знаменитая английская художница Кейт Гринуэй (Kate Greenaway, 1846–1901) прославилась изображениями детей в идеализированных костюмах XVIII века и пасторальных декорациях, которые пользовались огромным успехом у публики в 1880-1890-х годах. Работы Гринуэй активно тиражировались на керамике, текстиле и в виде трансферных принтов. Стилистика «Kate Greenaway style» оказала влияние на детскую иллюстрацию не только в Англии, но и в Германии, США и России.В основе этих сюжетов лежал сентиментализм, подчеркивавший гармонию детей (желательно крестьянских) и природы и проявлявшийся не только в декоративно-прикладном искусстве, но и в литературе — в России тут уместно вспомнить поэму Н.А.Некрасова «Крестьянские дети», ранние работы Елизаветы Бём, а также настоящий бум детской (преимущественно дидактической) литературы, заполнившей книжные полки как в Европе, так и в России. В целом это стало отражением изменения отношения к детству в XIX веке. Если в XVIII веке ребенок воспринимался как маленький, хоть и не вполне полноценный взрослый, то романтизм и викторианская эпоха утвердили концепцию детства как особого, умилительного периода жизни, требующего защиты и здорового воспитания.
Наконец, с коммерческой точки зрения сюжеты из деревенской жизни и быта, нашедшие отражение в массовой продукции того времени — от почтовых карточек до фаянсовых изделий — на рубеже веков были востребованы и понятны для стремительно растущего числа покупателей из числа мещан, крестьян и рабочего класса, массово покидавших свои уезды и сёла и перебиравшихся в города в поисках заработка.