В первых числах июля 1856 года отставной судейский служащий в чине губернского секретаря, а теперь известный литератор Александр Николаевич Островский приехал в Калязин. Как и во всех других городах, где он останавливался по ходу этой поездки, драматург много ходил по городу, составлял путевые заметки. Одни могли пригодиться для официального отчёта, другие — для будущих пьес. Этот город Островский, как и его друг, писатель и соредактор «Современника» Иван Панаев, называл через букву «г» — «Калягин». Так он и фигурирует в путевом дневнике писателя: «Середа. 4 июля. Калягин. 9 часов утра». Записи на страницах набросаны отрывочно, многие на полях; они не всегда связаны друг с другом и порой напоминают конспект: «Ходили по городу», «Волшебник — Пронзительный мужик. Плут нарядный. Рыболовство ничтожное», «Мещане бедны — занимаются на барках. — Крестьяне держат город в осадном положении», «Девки все с зонтиками. Мещане не пользуются репутацией в губер[нии] и очень грубы», «Крючки — поток». И вдруг в конце всего этого как вывод — «Волга — мачеха». Когда сделана эта приписка, неизвестно; стоит она на полях самой последней записи дневника. Уже 11 июля Островский не мог писать сам: «…не сам пишу, а за меня пишут, а я лежу без движения», — сообщил он другу.
А начиналось всё так хорошо. Мысль о путешествии по Волге давно привлекала Островского. В 1845 году он ездил в Нижний Новгород, а в 1848-м, по дороге в отцовское имение Щелыково, вёл дневник, полный волжских картин. На обложке той рукописи он записал: «Волга, бурлаки, прав[ый] и лев[ый] берег… Природа любовница». Масса впечатлений, отдаленная русская «глубинка», фольклорные и этнографические находки — что ещё нужно сочинителю и путешественнику? И вот летом 1855 года подвернулся подходящий случай: великий князь Константин Николаевич, управлявший Морским министерством, задумал собрать ведущих российских литераторов и отправить их по городам и весям — изучать быт людей, живущих водой и речными или морскими промыслами: рыбаков, судовщиков, прибрежных мастеровых. Всем участникам экспедиции надлежало составить по её итогам описания своей поездки, которые должны были войти в «Морской сборник». В наши дни это назвали бы пресс-туром.
Один из участников экспедиции — писатель-этнограф и путешественник Сергей Максимов (он отправился на Крайний Север и добрался до Ледовитого океана) — позже напишет, что Островский отправился в поездку последним, да и то «по изумительной случайности»: о затее министерства он узнал мимоходом от друзей, проезжавших через Москву. Один из них, писатель и драматург Алексей Потехин, ограничился участком от устья Оки до Саратова и «уступил Островскому всю верхнюю Волгу от самых её истоков». Рассказал Максимов и об условиях поездки: каждый литератор получал сто рублей в месяц, причём часть суммы выдавалась авансом сразу на полгода — 600 рублей. Написанные статьи оплачивались отдельно, по 25 рублей за печатный лист. Это было, как заметил Максимов, «во всех случаях вдвое, а в некоторых в 5 и 6 раз» меньше, чем платили частные журналы.
Как бы то ни было, 18 апреля А. Н. Островский выехал поездом из Москвы. В путешествие он отправился не один. Его компаньона, Гурия Николаевича Бурлакова, красноречиво описал Михаил Семевский — тогда 19-летний прапорщик лейб-гвардии Павловского полка и друг Островского, впоследствии историк и издатель «Русской старины». В письме-отчёте своему бывшему учителю, публицисту Григорию Благосветлову, он писал про Бурлакова: «Бессловесный молодой человек, сын богатого купца, пламенно любящий литературу, благоговеющий пред ее светилами, он добровольно служит Островскому в качестве его компаньона, литературного адъютанта, переписчика, и иногда — чуть не слуги».
В тот же день, как пишет в дневнике сам Островский, «в 5 часов мы благополучно и без особенной скуки прибыли на тверскую станцию». Там они простились с князем Дмитрием Александровичем Оболенским, директором Комиссариатского департамента Морского министерства, который вёл дела экспедиции, а на следующий день принявший их тверской губернатор — «седенький старичок, с черными глазами, с порывистыми движениями» (это был Александр Павлович Бакунин, лицейский однокашник Пушкина, правивший губернией с 1842 года), выслушав, зачем гости пожаловали к нему в губернию, только махнул рукой: «Ничего не увидите, да и нечего здесь смотреть; рыболовства здесь нет, потому что рыбы нет, да и никогда не было». На слова о поездке в Осташков он добавил: «Источников Волги искать? Не найдёте!»
Они нашли — хоть и не сразу. Но сначала была Тверь. В первый же вечер, 18 апреля, путешественники пошли на набережную: «Волга в полном разливе, солнце садилось и освещало реку так ярко, что больно было смотреть. Тверца вливалась в Волгу такой полной рекой, что казалось, две Волги соединяются вместе». Но в очерке губернский город вышел невесёлым. Пока по петербургскому шоссе шёл поток экипажей, грузовых повозок и дилижансов, Тверь жила легким заработком, отвернувшись «от вечной кормилицы их Волги, которая, впрочем, без усиленного труда ничего не дает». Но с приходом железной дороги приток денег прекратился, а бедность никуда не ушла. «Самое лакомое кушанье, о котором они мечтают, это жареный лук в конопляном масле. Мяса не видят почти круглый год», — пишет Островский о тверских мещанах.
Первой большой поездкой стала Городня. Как свидетельствует дневник, третьего мая путешественники выехали на почтовых, а в Эммаусе запрягли тройку серых, и на козлы к ним сел «малый лет 25, красавец собой». Когда Островский сделал парню комплимент, что того, должно быть, любят девушки, ямщик промолчал и погнал так, «что дух захватывало». Однако отъехав вёрст пять, он остановился и попросил: «Дайте, барин, сигарочки». Гурий Николаевич предложил ему трубку, а ямщик признался, что не прочь бы и «водочки стаканчик опохмелиться». Выпив из барской фляжки, он разговорился: «Я, барин, перед вами скрываться не хочу, я маленько… тово… празицкой. А вы, барин, давеча сразу угадали; это точно, меня девушки оченно любят». Празицким, как поясняет комментарий со ссылкой на Максимова, называли парня, «который умеет и привык обращаться в девичьих хороводах». Напротив этих слов Островский сам пометил на полях: «Совершенно теми же словами, как Вася в драме „Не так живи, как хочется“». Потом ямщик поблагодарил седоков: «Вот спасибо, что охмелили человека», и «со свистом, с гиком полетел как угорелый». Так выглядел материал, который Островский искал и за который его ценили читатели: живая речь и характеры, будто взошедшие на сцену с улочки уездного городка…
В Городне остановились в почтовой гостинице и пошли к священнику. «Отец Василий, седой старичок, с красным лицом и пунцовым носом, благословил нас вслух и принял нас даже несколько подобострастно… Легко можно было заметить, что он и с похмелья и пьян». Нужные сведения батюшка всё же сообщил, а Гурий Николаевич «тут же записал». Пономарь привёл рыбака, у которого купили налима в десять вершков и двух окуней «за 50 копеек серебром». Хозяин принёс графин и дикую утку на закуску. Выпили по одной, потом по другой, «посидев немного и помигав глазами, он сказал, что мы веруем в троицу, и налил по 3-й; выпили — и он, видимо, захмелел».
После этого гуляли вокруг церкви, которая стоит «на крутом, обрывистом берегу Волги». Пономарь и дьячок рассказывали о рыбной ловле. Наутро священник повёл гостей в храм. Островский записал: «Особенно замечательны в ней царские врата… и подземный храм. Церковь так стара, говорит народ, что ушла в землю». На обратном пути заехали в Кошелево, к другому священнику, надеясь найти старые бумаги о Городне, «но нашли только то, что уже видел Преображенский», — тверской краевед Василий Алексеевич Преображенский, автор книги «Описание Тверской губернии в сельскохозяйственном отношении» (1854). 4 мая вернулись в Тверь, а назавтра Островский записал: «Начал статью о Городне».
Он посвятил Городне целую главу: «На правом, высоком и крутом берегу Волги, в 30 верстах ниже Твери по московской дороге лежит село Городня. Прежде, до литовского разорения, это был город и назывался Вертязин». Предание о церкви, ушедшей в землю, он здесь поправил: «Но она не ушла в землю, а внизу, под сводами, был устроен храм, на стенах которого еще и теперь видны старинные фрески». А в дневнике осталась картина, которую он видел с церковного обрыва: «Под ногами текла Волга, синяя от пасмурной погоды и подернутая рябью, несколько рыбаков, стоя в своих маленьких, вертлявых челноках, поднимали баграми верши… За рекой зеленел поемный луг, его замыкал высокий сосновый лес, справа и слева изгибы и плесы Волги и несколько сел по берегам. Прекрасная картина!» Среди этих сёл, добавил он в очерке, «вам непременно укажут Едимоново».
Застолье у батюшки тоже не пропало даром: «Из обычаев, о которых я имел известия от почтенного священника села Городни, отца Василия, замечательно уважение тамошних и окрестных жителей к Ильину дню».
А вот промысел, ради которого сюда ехали, разочаровал: «Рыболовство в Городне оказалось очень незавидное, и во всем селе нет ни одного невода». Когда-то здесь жили «царские рыболовы, которые, вместо оброка, обязаны были поставлять ко двору рыбу», потом село кормилось большой дорогой: «Тут гремели дилижансы; поминутно то с той, то с другой стороны подлетали к почтовой гостинице лихие тройки». Железная дорога «лишила это село всех выгод». «Да, было времечко, да прошло. Пожили в свое удовольствие. Теперь вся наша привилегия отошла. Больно нас чугунка приобидела!» — вздыхал ямщик. На совет приняться за землю он ответил поговоркой: «От косы да от сохи не будешь богат, а будешь горбат». А для десятка местных рыболовов вывод Островский сделал один: «Только что концы с концами кое-как сходятся».
Но уже по возвращении в Тверь Островского настигает первая неприятность. Его приятель, писатель Егор Дриянский, пересылает Островскому письмо с газетной статьей, «где подлецы, воспользовавшись моим отсутствием, изблевали новую гадость». «Был очень огорчен и не мог ни за что приняться», — записал он.
Сплетня была старая. Осенью 1846 года Островский три или четыре вечера работал над задуманной комедией вместе с провинциальным актёром Дмитрием Горевым-Тарасенковым («г. Горев писал, а я большею частию диктовал»). Одну из написанных тогда сцен в 1847 году драматург напечатал за двумя подписями, своей и Горева, а комедию дописал один — так появились принёсшие ему славу «Свои люди — сочтёмся». Вскоре пошли слухи, что он скрыл соавтора, а в 1853 году, по словам исследователя Александра Ревякина, Горев «повел против Островского открытый поход». В 1856 году, как отмечают комментаторы полного собрания сочинений, травля усилилась «в связи с началом сотрудничества в журнале „Современник“»: сплетню подхватили «Ведомости московской городской полиции» и «С.-Петербургские ведомости» Андрея Краевского, издателя соперничавших с «Современником» «Отечественных записок».
Тем временем поездка продолжалась. 10 мая отправились в Торжок. Городничим было разослано предписание министра внутренних дел исполнять все требования «посланного чиновника Островского», и, как передаёт со слов Островского Семевский, «все начальство города Торжка явилось к нему в мундирах с представлениями, как ревизору, приехавшему инкогнито».
Но больше всего Островского занимали новоторжские нравы. Девушки здесь «пользуются совершенной свободой», почти у каждой есть кавалер, «который называется предметом», а невест увозят тайком, хотя почти всегда с согласия родителей: «„Значит, уж очень любит, коли увез потихоньку“, — говорят в Торжке. Не иметь предмета считается неприличным для девушки». Зато замужние «не пользуются никакой свободой и постоянно сидят дома». Была у нарядного Торжка и другая сторона: здешние мещане, рассказал Островскому местный учитель, очень богомольны, но «говеют через год от бедности. Ужасно!»
16 мая выехали в Осташков «по скверной дороге, на скверных лошадях». Первые 22 версты, до Рудникова, ехали часов шесть, и в очерке Островский признался: «Я не предполагал, чтобы в нескольких верстах от шоссе, в середине России, в 60 верстах от Твери, могла существовать такая глушь!»
22 мая путешественники отправились к истоку Волги. Последние семь вёрст дорога была «ужасная, лесами, горами, болотами; почти половину шли пешком». Наутро «в сильный дождь по мокрому и вязкому болоту ходили в часовню, называемую Иорданом, построенную над источником Волги», а потом, с большим трудом, и к самому истоку: «Из-под упавшей и уже сгнившей березы Волга вытекает едва заметным ручьем. Я нарвал у самого истока цветов на память».
А 27 мая Островский уже плыл на барже «с образами и с певчими (3 хора)» в Нилову пустынь на Селигере: «День прекрасный. Картина восхитительная — пролил несколько слез». Против этих слов на полях стоит помета: «Здешние жит[ели] первые рыбаки в губернии и в России».
29 мая повернули на Ржев. В Ситкове — новое приключение: путников не пустили на постоялый двор. «Содержатель постоялого двора, толстый мужик с огромной седой бородой, с глазами колдуна, не пустил нас; у него гуляли офицеры с его дочерьми, которых пять». О самом Ржеве на полях сказано: «Ржев поражает высоким местоположением, просаками, костюм женщин» (просак — прядильня, где вили верёвки). В воскресенье Островский слушал «проповедь отца Матвея о свете и тьме» — ржевского протоиерея Матвея Константиновского, духовного наставника Гоголя. Вскоре отец Матвей сам пожелал его видеть, и после визита Островский записал: «Говорил он об усилиях дьявола против него и о раскольниках».
Потом были ещё Зубцов и Старица, а 11 июня вернулись в Тверь.
Оттуда Островский на несколько дней съездил в Москву. Семевский, видевший его 15 июня, отметил: «Путешествием своим он пока совершенно доволен. Привез кучу материалов, то есть заметок, записок и чертежей». Об осташковских и новоторжских купцах Островский рассказывал так, что Семевский заметил: грустно будет, если эти герои не попадут в его пьесы. «Да нельзя не ввести их, непременно введу, Михаил Иванович, — сказал мне на это Островский, — ведь вы сами видите, они так и просятся в комедию».
Вернувшись в Тверь, Островский «принялся за дело и набросал сцену для комедии», но тут пришло письмо от Аполлона Григорьева, поэта, критика и близкого друга, «с приложением № Полицейских ведомостей, исполненного гнусных клевет и ругательств против меня». Всё это Островский занёс в дневник позже, уже в Калязине, и добавил: «Личность литератора, исполненного горячей любви к России, честно служащего литературе, ничем у нас не обеспечена. И притом же я удален от всех своих близких, мне не с кем посоветоваться, не с кем поделиться своим горем».
Молчать он больше не стал. Ответ, задуманный ещё в мае, он дописал и 27 июня отправил в «Московские ведомости», где 5 июля вышло его «Литературное объяснение». Открывалось оно фразой, которую Островскому потом припомнят: «Находясь вдали от обеих столиц и даже от губернских городов, я не мог знать, что делается в русской литературе, особенно в низших слоях её», — а заканчивалось так: «Не думайте, господа, чтобы литератор, честно служащий литературному делу, позволил вам безнаказанно играть своим именем!» Похожее письмо ушло и в «Современник», и Некрасов, поэт и редактор журнала, ответил: «Статья написана ловко и была точно необходима».
30 июня Островский выехал из Твери вниз по Волге и ночью приехал в Корчеву. На перевозе слышали перебранку перевозчика с кимряком, а о самом городе в дневнике сказано коротко: «В Корчеве делать нечего».
1 июля приехали в Кимры — большое село того же Корчевского уезда, славившееся сапожниками, а 3 июля в четыре часа пополудни — в Калязин. «Ходили по городу, были на мельнице, там мужик на 3 удочки ловил очень хорошую рыбу. Поужинали в трактире, в котором очень чисто и все чрезвычайно дешево. Сегодня пишу», — этими словами кончается та самая запись от 4 июля, а с ней и весь дневник поездки.
Дальше путь должен был вести в Ярославскую губернию. Но тут случилось происшествие, надолго приковавшее Островского к Калязину. Сам он так описал это в письме князю Оболенскому: «При выезде из Калязина лошади взбесились, и тарантас, в котором я ехал, опрокинулся и своею тяжестью расшиб мне ногу». С этого момента драматург не то чтобы передвигаться, даже ехать в коляске не мог из-за нестерпимой боли в ноге. Врача в городе не нашлось — за ним, судя по письмам, посылали в другой уезд, — а лечил фельдшер, умевший ставить пиявки. Вскоре Островский понимает, что останется здесь надолго, а денег для такого пребывания нет. 11 июля он диктует — по всей видимости, Бурлакову — письмо другу Алексею Карзинкину, представителю богатой купеческой династии: «Упавшим тарантасом мне расшибло ногу. Ещё хорошо, что лежу я в порядочном доме, где есть уход и прислуга. А кабы на постоялом дворе! За доктором посылаем в другой уезд, пиявки чуть не по рублю серебром штука, а их надо мне очень много».
Еще через несколько дней, 18 июля, он пишет Некрасову: «Положение больного в отдаленном уездном городе — это ужас! Если бог даст поправиться, я непременно воспользуюсь этой темой». И добавлял: «Впрочем, здешний фельдшер ещё милостив, он с меня взял за пиявки только 16 рублей серебром». Обоих он просил прислать денег.
«Вот уже третья неделя, а я все еще лежу и не знаю, когда буду иметь возможность пройти по комнате хоть с костылем», — писал он Карзинкину уже 25 июля. Но и в постели Островский работал: сцена, набросанная в Твери, превратилась в повесть, и 1 августа он написал Некрасову: «Рассказ „Не сошлись характерами“ готов, отделываю начисто».
Всё это время, помимо боли в ноге, Островского преследовала не утихавшая травля в петербургских газетах. Его «Литературное объяснение» подняли на смех, а Горев уже едва ли не открыто обвинял Островского в плагиате. Гореву старательно поддакивали «Ведомости московской городской полиции» и «С.-Петербургские ведомости», а с ними и литературные недоброжелатели драматурга. 24 июля в № 164 «С.-Петербургских ведомостей» вышла «Литературная заметка» за подписью автора, скрывавшегося за именем «Николай Александрович». Заметка содержала водевильный эпиграф: «На вас, сударь, в полицию / Я жалобу подам». Слова о «низших слоях» автор обернул против Островского: «Под низшими слоями он, очевидно, разумеет фельетоны, помещаемые действительно внизу каждого № газеты».
Подпись «Николай Александрович» исследователи раскрывали по-разному, но в 1959 году литературоведы В. Э. Боград и С. А. Рейсер по записи историка литературы П. П. Пекарского доказали, что заметку написал двадцатилетний студент Главного педагогического института Николай Добролюбов. По словам комментаторов, это «первое известное выступление Добролюбова в печати». Позже, став ведущим критиком «Современника», он «существенно изменил свое отношение к драматургу»: в 1859 году вышло его «Тёмное царство», а в 1860-м — «Луч света в тёмном царстве», статья о «Грозе». Но тогда, лёжа в далёком Калязине с искалеченной ногой и не в силах ответить многочисленным хулителям, Островский по-настоящему страдал. Полтора века спустя такие приёмы назовут «чёрным пиаром», а пока что драматург искренне не понимает, почему никто не верит его честной и открытой позиции.
Избавление от литературной травли пришло оттуда, откуда не ждали. Уверовавший в собственную гениальность Горев нашёл союзника в Краевском: тот напечатал в июльской книжке «Отечественных записок» сцены из его комедии «Сплошь да рядом», чтобы посрамить Островского. Тысячи читателей впились в неё жадным взором — и прежде всего сторонники Горева, искренне считавшие, что Островский украл у него сюжеты и описания… О дальнейшем красноречиво высказался критик Василий Боткин в своём письме писателю и критику Александру Дружинину: «Краевский, напечатавши сцены Горева, дал ужасного маху: это пошлейшая дрянь, и вся тактика его против Островского — пала ему же самому на голову». Панаев 11 августа писал Островскому в Калязин: «Горева Комедии есть лучший ответ на все пакости». А театрально-литературный комитет, как пишет Ревякин, даже отказал пьесе Горева в постановке: «по недостатку действия, бесцветности характеров, растянутости и пошлому языку».
Уехать из Калязина удалось лишь в последние дни лета: 30 августа Островский «с великими страданиями» добрался до Москвы. «Московские хирурги нашли, что нога моя была переломлена в двух местах и от дурного леченья теперь в весьма опасном положении. Лучший выход, что, может быть, со временем я буду иметь возможность ступать на нее, но всегда останусь хромым. С этой приятной надеждой я лежу на спине без движения и, вероятно, буду лежать долго-долго», — сообщил он Панаеву 11 сентября.
Тем не менее весной 1857 года Островский всё-таки продолжил путешествие. Ярославский мемуарист вспоминал, как 1 мая в Романове-Борисоглебске, «с трудом опираясь на костыль, Александр Николаевич вошел на высокую Романовскую гору».
Его отчёт для министерства так и остался незаконченным: несчастный случай, признавался Островский Оболенскому, помешал ему «окончательно отделать статьи для „Морского сборника“». Очерк «Путешествие по Волге от истоков до Нижнего Новгорода» вышел там только в 1859 году, всего в четырёх главах — о Твери, весеннем караване, Городне и дороге к Осташкову. Зато из собранных в дороге слов вырос «Опыт волжского словаря».
Но главным итогом поездки стали пьесы. Осенью 1857 года Островский писал Некрасову: «у меня готовится целый ряд пьес под общим заглавием „Ночи на Волге“». Цикл этот у драматурга целиком не сложился, но именно из него появились пьесы «Гроза» и «Воевода» («Сон на Волге»), а другие материалы этой поездки нашли своё место и в комедии «На бойком месте», и в «Бесприданнице».
Комедия «Не сошлись характерами», начатая прямо в дороге, вышла в «Современнике» в 1858 году. Литературовед Константин Державин узнавал в празицком ямщике из Эммауса «черты будущего Кудряша» из «Грозы». Максимов был уверен, что Торжок «вдохновил А. Н. Островского на глубоко поэтическую „Грозу“ с шаловливою Варварой и художественно изящною Катериной», а встреча с хозяином постоялого двора на дороге во Ржев «напечатлелась в памяти и выработалась в комедии „На бойком месте“».
Старого Калязина, где лежал Островский, почти не осталось. В 1939–1940 годах, при создании Угличского водохранилища, под воду ушли около двух третей города; от Никольского собора, где во времена Островского служил священник Иоанн Белюстин, осталась только колокольня посреди воды. А в записях Островского Волга встречается в разных обличьях. В 1848 году на обложке дневника появилось: «Природа любовница». В тверском очерке Волга — вечная кормилица, которая, «впрочем, без усиленного труда ничего не дает». На полях калязинской страницы — «мачеха». Что он вкладывал в это слово, мы не знаем. Но и у мачехи нашлись для него подарки: из поездки, омрачённой травлей и сломанной ногой, выросли «Гроза» и другие знаменитые волжские пьесы.

