В 1866 году рядом с железнодорожной станцией Завидово, где когда-то была деревенька Собакино, закипела стройка: здесь возводили корпуса новой камвольной, то есть шерстопрядильной, фабрики. Сама станция к тому времени работала уже пятнадцать лет. Первый поезд из Москвы на Петербург пришёл сюда 1 ноября 1851 года, и с тех пор «чугунка» постепенно меняла жизнь глухой округи тогдашнего Клинского уезда. А ещё — открывала новые возможности для коммерции, позволяя дешево поставлять товар сразу в обе столицы. Одновременно со стройкой велся набор рабочей силы — с самого начала будущей фабрике требовалось порядка 500 человек. По меркам середины XIX века всё это выглядело более чем внушительно.
Строить фабрику в этих местах было не в новинку. Километрах в двенадцати к западу, в деревне Козлово, с конца 1850-х годов работала ковровая фабрика торгового дома «Фланден и К°» — та самая, чей гобелен «Жокеи» хранится в нашей коллекции. Работала успешно — и, вероятно, хозяин новой камвольной фабрики Михаил Николаевич Варенцов тоже рассчитывал на удачу. Тем более что все основания для этого у него были: он был молод, предприимчив и уже обладал управленческим опытом именно в этой отрасли — занимал ответственный пост в Ярославской Большой мануфактуре, крупном текстильном предприятии.
К тому же за спиной у молодого фабриканта стояли сразу две крупные купеческие династии: Варенцовы со стороны отца и Корзинкины со стороны матери. Собственно, Ярославская мануфактура, где он служил, и принадлежала его деду и бабке Корзинкиным, в доме которых Михаил Николаевич провел свои детские годы. Строительство у станции Завидово шло бойко, и в 1867 году Завидовская камвольная фабрика уже дала первую продукцию. По данным Тверского музея, она выпускала «саксонскую, английскую, аппаратную пряжу, драповую ткань».
К 1872 году, как видно на плане из «Атласа промышленности Московской губернии. Издание Н.Н.Матисена», камвольная фабрика почётного гражданина Михаила Николаевича Варенцова, «состоящая Московской губернии в Клинском уезде 2-го стана при Завидовской станции», включала в себя трёхэтажный фабричный корпус, кладовую, кузницу, двухэтажное здание конторы и квартиры служащих, «дом для приезда хозяина фабрики», баню, склады для шерсти и бересты, погреба, конюшни и сараи, дымовую трубу и сторожку. Некоторые из этих строений сохранились и сегодня. В обзоре книги краеведа Е.В.Павловой «Станция Завидово» фабрику Варенцова называют самым первым предприятием на станции. И, добавим от себя, самым крупным на то время.
Тем более странным выглядит то, что произошло через несколько лет. Осенью 1879 года фабрики Клинского уезда объезжали с инспекцией санитарные врачи Фёдор Эрисман и Александр Погожев. В отчете об этой поездке Эрисман между делом записал в примечании: «Камвольная фабрика, находившаяся близ Завидовской станции Николаевской железной дороги, уже несколько лет не работает». Несколькими страницами дальше он упоминает и её хозяина: среди фабрик, которые «прекратили свою деятельность», значится «большая камвольная фабрика Варенцова при Завидовской станции». Что же случилось с предприятием, у которого, казалось, было всё — деньги, родня, железная дорога и рабочие руки?
Ответ на этот вопрос будет дан лишь в 1930-е годы. Доживая свой век в проходной 10-метровой комнатке своей невестки на улице Карла Маркса в Москве, бывший купец и «миллионщик», а теперь лишенный советской пенсии «представитель эксплуататорского класса» Николай Александрович Варенцов — троюродный брат того самого Михаила Николаевича, будет описывать в мемуарах историю своей семьи. Память — единственное, что оставалось у этого старика от прошлой жизни. Революция отняла у него и 11 миллионов капитала, и дом на углу Токмакова и Денисовского переулка в Москве, и сына Ивана, расстрелянного ГПУ без суда в 1927-м.
В 1933 году, когда он уже начал запись воспоминаний, умерла от тифа его жена Ольга Флорентьевна — незадолго до того, как должны были арестовать и её. Вместо умершей супруги арестовали его самого, но быстро отпустили доживать свои дни — взять с него уже было нечего. Воспоминания чекистов не интересовали. А он запишет их в общие тетради и назовет «Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое». Их сохранит невестка — жена его сына Константина, в комнате которой он и закончит свои дни в 1947 году. Сам Константин пропадет в первые годы войны — сгинет в ополчении. А его вдова Ольга, урожденная Нейеркирхен, в 1980 году передала основную часть рукописей в Государственный исторический музей. Они были опубликованы впервые в 1999 году.
Воспоминания Николая Александровича начинаются с родословной, и уже тут впервые мы встречаем упоминание Михаила Николаевича — основателя камвольной фабрики: «У моего прадеда Марка Никитича, родившегося в 1770 году, было два сына, старший Михаил, родившийся в 1795 году, женился в 1822 году на Анне Никитичне Мишкиной… У Михаила Марковича было пять сыновей. Старший Николай женился на Анне Александровне Корзинкиной и имел сына Михаила в 1842 году, то есть родившегося на двадцать лет раньше меня; он-то и похитил из кассы Товарищества Большой Ярославской мануфактуры миллион рублей». Сам автор происходил от другой ветви и, как признаётся, никого из старшей линии ни разу не видел. Об этой истории он знал по рассказам матери и родственников — Николая Петровича Сырейщикова и Николая Васильевича Скобеева.
Тот факт, что в самом начале мемуаров Николай Александрович вытаскивает из семейного шкафа скелет в виде пресловутой кражи миллиона, наводит на мысль, что эта история почему-то лично очень неприятна самому автору. Но почему, если сам он тут же и подчеркивает, что никогда даже не видел Михаила Николаевича? Ответ находим в тех же мемуарах. Оказывается, когда в апреле 1886 года молодого Николая Александровича Варенцова избрали кандидатом в члены правления Среднеазиатского торгово-промышленного товарищества «Н.П.Кудрин и К°», его шеф тут же получил дружеское «предостережение» от фабриканта Павла Берга: «К вам в правление выбран Варенцов, он известен тем, что обокрал Корзинкиных на миллион рублей, смотрите, чтобы и у вас того не могло случиться!» Кудрин ответил, что это невозможно: Варенцов ещё слишком молод. Но, конечно, рассказал молодому назначенцу об этом разговоре.
Можно себе представить, каково было молодому человеку услышать эту историю, к которой сам он отношения не имел, но которая, судя по всему, уже успела разойтись по деловому сообществу и, вероятно, была известна и ему самому: «Действительно, такой случай был с одним из Варенцовых, приходящимся мне дальним родственником, — пишет мемуарист. — И, как мне думается, его можно считать пионером по хищению в кассе с большой ловкостью, что даже не представилась возможность привлечь его к судебной ответственности…».
Строго говоря, никакого миллиона Михаил Варенцов не крал. Это была классическая растрата, притом что сам Варенцов считал эти деньги «семейными» — то есть практически своими. Какие-то основания для этого у него были. Его мать, Анна Александровна, умерла в 1846 году, не дожив и до двадцати шести лет. «Николай Михайлович, женатый на Корзинкиной, скоро овдовел, и оставшегося сына взяли на воспитание родители его жены», — пишет мемуарист. То есть владельцы Ярославской мануфактуры — его бабушка и дедушка — сами взяли осиротевшего Михаила на воспитание. Оттого он и считал семейные капиталы «своими». «Когда он вырос, был помещён на службу в Большую Ярославскую мануфактуру на довольно ответственный пост. Про него говорили, что он был толковый и талантливый работник, заслуживший полное доверие у своих шефов», — продолжает мемуарист Николай Александрович Варенцов.
Доверие, видимо, проявлялось и в свободном доступе к кассе товарищества. Тем более что поручения ему часто давались щекотливые, связанные с поездками в Петербург и общением с важными и «нужными» людьми. Не приходится удивляться, что при доступе к таким деньгам и с такими связями у молодого честолюбивого управленца возникла мысль попробовать собственное дело. «Он, состоя в крупном деле, завёл свою фабрику в Завидове с основным капиталом миллион рублей. Но, нужно предполагать, в учреждённом им товариществе миллиона денег не было, и он, нуждаясь в них, пользовался капиталом Ярославской мануфактуры как для своего личного дела, так и на кутежи».
А кутежи, если верить семейным рассказам, были размашистыми. «Кутнуть как он, так и его вдовец-папаша любили, бессмысленно тратя на них большие деньги. Сырейщиков рассказывал: в Петербурге в каком-то ресторане все залы были превращены в лес, уставленные елями и соснами, с выпущенными туда зайцами, и на них происходила охота с приглашёнными дамами, которыми папаша и сынок увлекались». Самое пикантное, что гуляли на этих пирах и сами хозяева Ярославской мануфактуры, не подозревавшие, что банкет оплачивается из их денег: «Михаил Николаевич, устраивая часто пирушки, приглашал своих хозяев Корзинкиных и Игумнова, отличающихся расчётливостью и скупостью. Они посещали эти кутежи с охотой, предполагая, что угощаются на личные деньги Варенцова».
Приводит мемуарист и такой любопытный эпизод: однажды Корзинкин и Игумнов поехали по делам фирмы в Петербург, и Михаил Николаевич проводил их на вокзал. «В железнодорожном буфете он закатил им пир. Уезжающие, услышав второй звонок к отходу поезда, взволновались, спеша скорее занять в вагоне свои места, Михаил Николаевич их успокоил, говоря: „Не спешите, поезд отойдёт, когда мы окончим обед, я говорил с начальником станции, и он обещался это сделать“. И действительно, поезд ушёл, когда они уселись в вагон, задержавшись отправлением больше часу. Прощаясь с Михаилом Николаевичем, они ему сказали: „Миша, ты замечательный человек: у тебя всегда и везде есть приятели!“ — не предполагая, что за задержку отправки поезда было Михаилом Николаевичем хорошо заплачено начальнику станции из их же кармана».
Но развязка была близка. «Дела Михаила Николаевича шли всё хуже и хуже, постепенно он спускался со ступеньки на ступеньку всё ниже и ниже. Дисконтёры перестали брать его векселя, требуя солидного поручительства. Михаил Николаевич обратился к маклерам с просьбой отыскать таковых, и они нашли. Векселя были учтены, и по наступлении срока платежей оказалось, что бланк поручителей поддельный. Михаил Николаевич был арестован и посажен в острог, где и просидел несколько месяцев. На суде выяснилось, что в подделывании бланков он совершенно не виновен, благодаря маклерам, сознавшимся, что подделка была сделана без ведома Михаила Николаевича ими, с расчётом, что векселя своевременно в срок будут оплачены и, таким образом, подлог не откроется. Сделано было ради корысти, с целью получить с Михаила Николаевича большой куртаж. Михаил Николаевич судом был оправдан и из тюрьмы выпущен».
Тюрьмы Михаил Варенцов избежать сумел, но скрыть растрату было уже невозможно. Сцену её подсчёта мемуарист знал со слов Скобеева, побочного сына Игумнова. «Правление вызвало в свой кабинет бухгалтера для подсчёта растраченной суммы. Игумнов сел на стул, устремив глаза на счёты, на которых бухгалтер выкладывал цифры; после того, как на счётах обозначилась сумма в несколько десятков тысяч, Игумнов, красный от гнева, пересел на кресло; сумма постепенно всё увеличивалась, ещё более взволнованный Игумнов пересел на диван; бухгалтер продолжал с настойчивостью отыскивать всё новые растраты, выразившиеся уже в нескольких сотнях тысяч, Игумнов лёг на диван, и, когда бухгалтер выкрикнул цифру миллион, Игумнов свалился с дивана от дурноты, с ним случившейся».
На обвинения в свой адрес Михаил Николаевич ответил встречными вопросами. «Почему считаете меня растратчиком, — спросил он правление, — я часто уезжал по делам из Москвы, оставляя ключи от кассы кому-нибудь из директоров, так почему они не могли это сделать? Уплачивая мне жалованье шесть тысяч рублей, поручая проведение в канцеляриях министерств в Петербурге разных щекотливых дел, за которые приходилось хорошо платить, да кроме того, угощение покупателей, в которых вы принимали участие, неужели думаете, что всё делалось из моего жалованья?» Правление посоветовалось с поверенным и решило его не преследовать, «тем более что варенцовские капиталы были все растрачены и нельзя было рассчитывать на какое-нибудь получение».
Для всей родни это была катастрофа. «Когда растратил Михаил Николаевич, мне было лет шесть-семь, и я отлично помню, какое тяжёлое впечатление произвёл на всю мою семью этот его проступок: матушка ходила с заплаканными глазами, к ней приезжали родственники, и они все были взволнованные, вели разговор шёпотом. Дед мой, говорят, был взбешён и проклинал его, утверждая, что проступок этот отзовётся на нас всех», — пишет Николай Александрович. Согласно его воспоминаниям, всё это случилось в 1868–1869 годах, то есть всего через год-два после того, как заработала Завидовская камвольная фабрика. Ещё через шесть лет она остановилась, а в 1880 году сменила хозяина — теперь она принадлежала потомственному почётному гражданину Василию Занегину, на ней было 403 ткацких станка и 550 рабочих, и вместо шерстяной пряжи она ткала бязь и миткаль. В «Указателе фабрик и заводов» Петра Орлова за 1887 год завидовскую фабрику Занегина сопровождает короткая строчка: «Фабр. приобр. от Варенцова в 1880 г.».
После этого скандала Михаил Николаевич Варенцов так и не оправился. «Покинутый родственниками и друзьями, остаток своих годов жизни провёл в сильной нужде и бедности, зарабатывая на пропитание мелким комиссионерством». Умер он в 1884 или 1885 году, не дожив до сорока трёх лет. А вскоре после его смерти сплетня об украденном миллионе Корзинкиных настигла его молодого родственника — автора мемуаров. Оскорбленный своим родством с «расхитителем», Николай Александрович Варенцов позаботился о том, чтобы создать себе блестящую репутацию. Своё состояние — 11 миллионов рублей — он нажил сам, имел репутацию честного, справедливого и отзывчивого человека и осуждал «грюндерские» прожекты и нечестную биржевую игру. Революция забрала у него всё — и деньги, и сына, и надежду на спокойную обеспеченную старость. Его миллионы ушли не в чужие кассы, а в революцию. Но он не роптал. «Вообще-то семья наша в 20–30-е годы бедствовала и еле держалась на поверхности: время-то — частые обыски, аресты, карточки и полная обобранность… — вспоминал его сын Андрей. — Но я никогда не слыхал от отца жалоб и упрёков. Всё он принимал как кару за прошлую богатую жизнь».
Нам остается лишь добавить, что Варенцовы снискали известность благодаря ещё одной истории, в которой снова были замешаны Корзинкины. Дядя «растратчика» Михаила Николаевича, Сергей Михайлович, был красавцем и влюбился в Софью — дочь купца Рыбникова. «Но родители предпочли выдать её замуж за Андрея Александровича Корзинкина, хотя не такого красивого, зато очень богатого и хорошего человека». Дальше, по семейному преданию, случилось то, что сделало эту обычную купеческую историю знаменитой. «Эта неудача Сергея Михайловича весьма угнетала, и он делился горем со своим приятелем художником Пукирёвым, который воспользовался этим рассказом для сюжета своей картины под наименованием „Неравный брак“, изобразив жениха стариком генералом, а шафера, стоящего со сложенными на груди руками, — Сергея Михайловича… Из-за этой картины между Сергеем Михайловичем и Пукирёвым произошла крупная ссора, когда он увидал изображение своё на ней. Пукирёв принуждён был приделать маленькую бородку шаферу, оставив все черты лица без изменения, так как Сергей Михайлович не носил бороды».
Ту же историю записал в 1940-е годы и Николай Петрович Сырейщиков; его рукопись хранится теперь в Музее Москвы. По его словам, Сергей не только дружил с Пукирёвым, но и учился у него живописи, «и не без успеха». Влюблённые, пишет Сырейщиков, «по неизвестной мне причине» не соединились, и Сергею «выпала тяжёлая для него роль шафера на её свадьбе. Вот это-то венчание и изобразил Пукирёв… Первоначально лицо шафера было совершенно схоже с лицом Сер. Михайловича. Последний, увидев себя на картине, потребовал изменить лицо. Пукирёв исполнил желание Сер. Мих., изменил лицо, приписав бороду».
Заметим, что картину Пукирёва нельзя считать портретом Софьи Рыбниковой и Андрея Корзинкина: их брак лишь подтолкнул художника на сюжет. Да и брак Софьи Рыбниковой с Андреем Корзинкиным «неравным» не был: жених был старше невесты всего на тринадцать лет, и на сохранившейся фотографии супругов он никак не похож на старика с картины.
А фабрика у станции Завидово пережила и Мишу, и Корзинкиных, и революцию. При Занегине она стала бумаготкацкой. С 1890 года вошла в торговый дом «В. Попов и сын». В советское время ткала техническую ткань. В 1947 году на ней начали выпускать фетровые шляпы, и сегодня Завидовская фетровая фабрика в посёлке Новозавидовский, выросшем на месте деревушки Собакино, по-прежнему делает фетровые головные уборы. Тверской музей ведёт её историю от 1867 года, а значит, в 2027 году фабрике, которую основал Миша Варенцов, исполнится 160 лет.
