Предисловие издателя
Назаров поступил в военную службу в сентябре великого 1812 года, двадцатилетним безграмотным крестьянским парнем Корчевского уезда Тверской губернии, а отставку получил в 1836 году. В течение этого промежутка он исходил большую часть Европы и участвовал во многих сражениях, при чем несколько раз был ранен и даже изувечен. За это он был щедро награждаем знаками отличия и уволен с пенсией 80 руб. асс. в год; но хотя в эпоху монастырских школ и выучился грамоте, письму и арифметике, однако до офицерства не дошел. И так служба его не была особенно блистательна.
Но за то Назаров оставил записки о своей военной службе, которые, кроме происхождения от простого солдата, замечательны тем, что нисколько не похожи на записки, веденные лицами из других сословий, потому что последние более или менее наполнены историей, государственными и военными соображениями, вообще общественным интересом, между тем как у Назарова ничего такого нет, и он занимается исключительно рассказом о себе и своих обстоятельствах; при этом, так как он был „одним из толпы“ солдатской, то в записках его рисуются многие черты последнего. Сообразная же, чему Назаров всегда отличался честностью, правдивостью, правдолюбием, так что черты солдатского быта, им приводимые, точны и истинны. В частности же о военных действиях, которых касается Назаров, почерпнутые сведения из недоступной другим солдатской среды сообщают немало любопытного, а черты поля битвы под сражения, наскоро записанные в тех случаях, когда Назаров был очевидцем, даже по юности своей, заслуживают полного доверия.
Записок Назарова осталось несколько списков. Старейший по известности список корчевский, посланный Назаровым в 1839 году своим деревенским родственникам, которые сделали его довольно известным в своей местности, так что наши корчевские знакомые без большого труда могли достать его. В Ярославле известнейший список — собственный Назарова, который, за недавнею смертью этого старца, поступил в собственность Спасского монастыря.
К запискам мы присоединили несколько писем разных лиц к Назарову и от Назарова к некоторым родственникам и знакомым, потому что они продолжают знакомство читателя с Назаровым еще на 5 лет после записок и вместе поясняют процесс, как из старого, закаленного в боях солдата вырабатывается тип книжного начетчика и даже ревнителя по благочестию.
В.И.Лествицын *
ЗАПИСКИ СОЛДАТА ПАМФИЛА НАЗАРОВА, В ИНОЧЕСТВЕ МИТРОФАНА, 1792-1839
«Тверской губернии, города Корчевы, села Селихова, деревни Филимонова, экономической вотчины, крестьянин Памфил Назаров сын Назаров родился в 1792 году, февраля 9-го дня, а крещен 16-го дня сего месяца. По смерти родителя я остался очень молод, имея от роду не более пяти лет. До совершенного возраста летом занимался крестьянскими работами, зимою пережигал уголья. С 1811 года, сентября, обучался ковать гвозди и занимался довольно хорошо до месяца апреля 1812 года. В сем году разосланы были указы о наборе в рекруты.
Я, услышав такую весть, предвидел свою судьбу, что мне не миновать военной службы, весьма опечалился, что настанет для меня время оставить мать и братьев, из которых большой брат был женат и уже имел сына, который был моим крестником; второй брат был также женат; а я третий холостой, четвертый брат был еще малолетний. Большой брат воспитал нас вместо отца, второй брат был очень слаб здоровьем и худ телосложением, а я был взрослый детина, четвертый был мал; оттого я нередко судьбу свою оплакивал наедине.
Месяца сентября 1812 года десятник приказывает дедушке идти на сход; я сей день ждал его дома и не мог ничего делать, лег на лавку, якобы отдохнуть, а сам обливал свое лице горькими слезами, ожидая прискорбной вести. Приходит дедушко с дядюшкой Никоном Ивановичем в дом, заплакал, говоря семейству, матушке и братцам, что наше семейство записано четвертою семьею; с ним заплакало и семейство; я молчу, притворясь крепко спящим, а сам подушку обмочаю слезами, потом встаю и спрашиваю: «что такое за плач»? Дедушка говорит, что семью нашу записали четвертою; я облился слезами и поспешил к товарищу Феодору Ивановичу. Пришедши в дом его, я увидел окружающее его родство плачущим; он, увидевши меня, бросился ко мне на встречу, обнял, залился горькими слезами; и сказал я: «ну, брат, верно нам в последний раз гостить в родительских домах»! Его семья записана пятою.
И пошли мы с ним в мой родительский дом; я приказал заложить тройку лошадей, чтобы ехать проститься с родственниками в село Селихово, Дубровки и деревни Чублово, где остановясь у товарища, несколько часов гостили. Отправившись к родительскому дому, все мои родные у ворот меня встречают, заливаясь слезами, а для меня приветствие сие было весьма прискорбно и жалостно; в доме падают на колени предо мною, братья, невестки и престарелый дедушко, который просит, чтобы я пошел охотою в военную службу за братьев и миленький мой крестничек двухлетний припал, по научению родителей, к моим стопам. И на сии прошения я ничего не отвечал, ибо я знал, что судьба моя быть в военной службе. Матушка, не внимая родственникам и соседям, советовавшим отдать меня без жеребья, отвечала: «что для меня все равны». Батюшко крестный Пимен Иванович и сестрица Авдотья Назаровна советовали матушке кинуть жеребий, что и было исполнено; но я сказал матушке, что кину жребий в Казенной Палате и при сем слове, упавши к родительским стопам, благодарил за оказанные милости.
После того приходит десятник с приказанием утром рано быть в деревню Марьино, откуда будут отправлены все семейства в Тверь; получив таковое приказание, мы всю ночь не спали; я матушку просил остаться дома, a дедушку и братцев ехать со мной. Собравшись поутру и получа родительское благословение, отправился с ними в путь и простясь с провожающими нас родственниками и соседями, с плачем и жалостью, мы расстались.
В Твери на постоялый двор, на котором мы остановились, приходит староста выборный с приказанием всем нам немедленно быть в Казенной Палате; по выходе с квартиры на двор, падают к ногам моим братцы и дедушко, просят меня, чтобы я пошел охотою за братьев; я облился слезами и пошел поспешно к Казенной Палате; смотрел как раздевают и подводят под меру. Вдруг подходит ко мне дедушко и зовет меня в Палату, где приказано было нам раздеваться и быть в рубашках. И встали против зерцала в присутствии губернатора, у которого в руках были реестры; он, перекликавши по оным наше семейство, спросил: «кто из вас Памфил?» я жалким голосом отвечал: «я Памфил»; посмотрев на меня, он подал знак головою позади меня стоящему солдату, которого я не заметил, чтобы он снял с меня рубашку; рубашку сняли, что показалось мне очень странно, и в какой пришел стыд и робость, когда увидел окружающих меня несколько сот человек, которые обратили на меня внимание, как бы на осужденного.
Губернатор приказал привести меня к лекарю, который, осмотрев во рту и по всей наружности, спросил меня: «всем ли здоров?», я отвечал что всем здоров, и лекарь доложил Губернатору, что я всем здоров. Губернатор приказал поставить меня в меру и было во мне два аршина, четыре вершка и пять осьмых. Губернатор приказал «лоб!», что и было исполнено; одеваюсь в платье и берут меня под стражу.
После набора повели к присяге, а потом поставили на квартиру. Я приказываю братцу Михайлу Назарычу ехать немедленно домой на 60 верст от города привести матушку и прочих. Он, отправившись с вечера, приехал на утренней заре; поставивши лошадь у ворот, сам поспешно идет в родительский дом, обливаясь слезами, исправляет поклон от меня как от нового солдата; для матушки сей поклон был великим ударом, она сделалась на несколько минут вне ума; на второй день утром они прибыли к нам, когда я был на перекличке, после которой офицер приказал разойтись по квартирам; вдруг я подбегаю к матушке, она увидевши меня, облилась слезами. Прибывши на квартиру, я стал уговаривать матушку, чтобы она, вместо слез, проливала молитвы к Богу.
Пробыв на оной квартире несколько дней с сродственниками, прислан был указ, что рекрут Тверской губернии представить по почте в С.-Петербург. И приказано было собраться нам на плац-парадное место, где и приготовлены были подводы; партионный командир, сделав перекличку, приказал садиться на подводы; родители мои не досмотрели, как я сел на подводу и уехал не простясь; для меня сие было весьма прискорбно, что я в последний раз не сподобился проститься и получить родительское благословение.
Прибыли мы в С.-Петербург октября 3-го 1812 года в Смольные казармы, где и ночевали, а утром был приказ представить нас в мраморный дворец на смотр его императорскому высочеству цесаревичу и великому князю Константину Павловичу. И выстроили нас в больших залах, куда приходит его высочество и, приказав отступить задним двум шеренгам, начал сортовать, кого в гвардию, кого в армию; меня назначил в армию. Лишь только я успел переступить не больше два шага, то он посмотревши на меня сзади, схватил меня за плечо и назначил лейб-гвардии в Финляндский полк, в который я и был отправлен в измайловские казармы.
Служа несколько дней, был послан с товарищами за дровами для топки, где встретился со мною его императорское величество Александр I-й, шедши по берегу реки Фонтанки, спросил меня: «которого полка и за чем пришли»? Я робким голосом отвечал: «лейб-гвардии Финляндского полка, пришли за дровами, ваше императорское величество»! Было приказано обучать нас военному артикулу.
Божьею милостию и родительским благословением я понял весьма скоро, только от великой жалости об родителях и военных строгостей приключилась мне болезнь, от которой я несколько раз в сутки был вне ума, каковая болезнь продолжалась до двух недель; во время болезни у меня было унесено из ранца: рубашки, холст, в котором было пятнадцать рублей ассигнациями, и прочее. Я печалился о том, что не успел поносить родительских рубашек, а принужден был покупать с рынку.
Спустя немного дней, приказано было нас посылать в городовой караул; бывший в карауле у офицерских вещей унтер-офицер, напившись пьян с рекрутом в трактире, приходит в караульный дом после пробития зори, принудил меня отстоять еще 3 часа за того рекрута, с которым он был в трактире, каковое приказание я исполнил с охотою; сверх того принудил меня обучать рекрута не в указные часы, на что я ему и отвечал: «что я сам ничего не знаю и в непоказанные часы не могу обучать»; за каковой мой ответ он разбил меня до крови; но я не только не хотел принести жалобу, но и терпел великодушно.
Вышел приказ отправить нас в полк, который преследовал француза из Москвы; его императорское высочество изволил нас смотреть в параде; месяца февраля проходили мимо его императорского высочества взводами и колоннами. На Семеновском плац-парадном месте отслужа благодарственный молебен, выступили в Московскую Заставу и его императорское высочество, и множество народа провожали нас молодых солдат, и были нам даны подводы под ранцы и под ружья, a амуниция была на нас.
Прибыли мы в Пруссию на перемирие, где и был я выбран полковым командиром в 6-ю егерскую роту и приказано было нас обучать стрелять в цель боевыми патронами. Но как мое ружье осеклось, то капитан приказал отметить за неисправность моего ружья. После ученья был наказан перед ротою двумя палками, раз один снявши амуницию, в мундире.
В июле месяце 1813 г. вышел приказ вступить в действительное сражение против неприятеля, которого гнали мы чрез Силезию, Богемию и Саксонию до города Дрездена, под которым неприятель начал сражение, которое продолжалось двои сутки пушечною пальбою, а для ружейного сражения была ненастная погода, почему армия неотступно была на одном месте, при чем претерпевала недостаток в провианте и неудовольствие от мокрой погоды; начали мы палить чиненными бомбами, от которых загорелся город и его императорское величество приказал отступить гвардейскому корпусу на два тракта до города Теплица — первой дивизии большим трактом, а нашей второй дивизии проселочной дорогой.
Для нас сей тракт был неудобен по причине леса и болот, a неприятель спешно нас преследовал; наша артиллерия и конница сбили нас с дороги и мы принуждены были идти по болотам и валежнику, каковой отступ был для нас очень прискорбен; начали мы отступать от города с 9 часов вечера и продолжали до 8 часов утра;
подошли к деревушке, которая была не более 10 дворов; под оною расположились на поле для сварения варки; не успев оную начать, как услышали неприятельский выстрел, который убил барабанщика лейб-Гренадерского полка; командир тотчас приказал одеваться и немедленно отступать; продолжая отступление до полуночи, многие из нас лишились обуви, в числе коих был и я.
Сей день был для войска очень прискорбен по причине недостатка в провианте и обуви, и по причине сырой погоды. Лишь только мы вышли из леса на поле, то увидели, что догоняет нас император Александр I-й с главнокомандующим Барклай-де-Толли, который показывал на войско, идущее босыми ногами.
Увидевши сие император горько прослезился и вынувши из кармана белый платок, начал утираться. Я, увидев сие, заплакал.
Дошедши до Саксонской границы, мы остановили неприятеля, куда прибыл армейский корпус и сменивши нас вступил в действие; а нам приказано было присоединиться к первой гвардейской дивизии под городом Теплицем; мы еще не успели подойти как узнали, что первая дивизия уже начала сражение, то мы наиболее поспешали в оной на помощь. Заметивши сие неприятель, что мы пришли на помощь, начал обратно отступать; его высочество напал на него с конницею, пересек ему дорогу под Кульмою и взял его обозы и множество пехоты; но армейскому корпусу приказано было преследовать его, а нам приказано было каждой колонне остановиться на своем месте, где и объезжал его величество Александр I-й со всею свитою, осматривал тела убитых и поздравлял нас с победою; по окончании осмотра он поехал на квартиру в город Теплиц, куда и нам приказано было отступить.
Поутру был отдан приказ всему гвардейскому корпусу быть в параде для благодарственного молебна, по совершении которого была пушечная пальба и ружейные выстрелы в присутствии Государя; а так как в сем городе были теплые воды, то Государь внес не малое количество суммы, чтобы гвардейский корпус мог мыться без запрещения, где и я сподобился помыться. И в сей жe день было приказано погребать тела убитых; а при отбитии французского обоза и я имел счастье получить башмаки и штиблеты.
В сии дни не доставало провианту, то и армия питалась картофелем и фруктовыми плодами.
Пробывши на сем месте несколько дней нам приказано было подступать под город Лейпциг, где до прибытия нашего, армия была уже одни сутки в сражении; прибывши мы под оной, увидели расположение всей армии, нашей и французской. Подъезжает к нам его высочество, приказывает заряжать ружья и вступить в сражение, в котором я был ранен пулею навылет в правую ногу повыше коленка с повреждением жил и несколько раз прострелена шинель и из ран моих потекла кровь, столь тепла, как горячая вода.
И немедленно пошел я на отступ, немного отошедши, сделалось мне дурно; я упал ничком на землю, и сколько лежал не помню. Подходит ко мне раненный унтер-офицер нашей роты, и узнавши меня, начал поднимать; спрашивает меня: «могу сколько-нибудь идти»? я отвечал, что несколько могу, он повел. Но было еще опасно, ибо ядра летали мимо нас, почему он и оставил меня одного и я помаленьку добирался до деревни, которая была не более двух верст, в которой находились полковые знамена и ящики, музыканты и лекаря для перевязки раненных, где и я был перевязан октября 4 дня 1813 года.
Было уже поздно вечером и я пошел по большому тракту неизвестно куда; дошедши до огня, увидел, что при оном находится прусак и нашей роты солдат раненый, от которого я получил два огурчика соленых, которые для меня были очень приятны, дороги и подкрепительны.
Снявши ранец, лег подле оного огня, у которого проспал до 6 часов утра; проснувшись, увидел около себя множество крови, которая текла из раны; перевязав рану и надев амуницию и ранец, выхожу на дорогу, подпираясь ружьем вместо костыля; по той же дороге догоняют меня два раненые солдата нашей роты, с которыми я шел не более двух верст, до попавшейся нам деревни, в которой мы ночевали; а нога моя так распухла, что невозможно было даже снять и сапога, почему я принужден был разрезать для освобождения ноги, a вместо его надел пеньковый чун и продолжал путь несколько дней до назначенного госпиталя; а раны наши более и более увеличивали болезнь, почему мы и принуждены были просить подводу.
Приехавши в Саксонскую землю в город Плевы, узнали, что весь город был наполнен ранеными, даже и дома, и нам ни где не оставалось места, где бы могли пользоваться здоровьем; почему и приказано нас отвести на кладбище в костел, в котором было раненых около 400 человек, где и я был положен 16 октября. При раненых неотступно были немецкие лекаря, фельдшера и служители. Поутру дают мне два костыля, на которых бы я мог ходить на перевязку; приходит лекаря, и перевязывают наши раны, и увидевши мою рану уже совсем загноившуюся, потому что не была перевязана 13 дней, лекарь берет иглу толщиною в куриное перо и длиною в 5 вершков и продевает сквозь рану корпию с мазью с таким мучением для меня, что невозможно было терпеть; представьте себе просунуть иглу с мягкою бечевочкою в рану смертельно опасную, между тем как таковое мучение было для меня каждый день, потому что сию веревочку переменяли утром и вечером каждый день, а на место нее ставили новую, на мазанную пластырем и продолжали несколько дней.
Получивши совершенное выздоровление от ран, я не мог ходить без костылей, потому что жилы у ноги свело и она не разгибалась; но товарищи мои начали смеяться, будто бы я по лукавству хожу на костылях, а не по принуждению, каковые слова они мне повторяли очень часто, что мне показалось обидно; я желал им доказать беспритворство свое тем, что при их виде ударил ногою о пол и порвал жилы и рану сделал еще мучительнее первой; почему и принужден был опять лечиться более 6 недель в госпитале, из которого вышел на новый, 1814 год, а нога моя была прямая, только коротка на полвершка в сравнении с левой. Постоявши несколько дней на квартире, я был присоединен к команде, которая шла из прочих госпиталей в армию; и получил от коменданта сапоги и утром отправился.
Прошедши не более 4 верст я почувствовал сильную ломоту и, по причине опухоли в ноге от раны, идти далее не мог.
Офицер тотчас приказал посадил меня на фурманку и провезя несколько дней привез в Баварию и представил опять в госпиталь. Сапоги с меня сняли и лечили немного времени. Выпустили опять на квартиру, с которой немного спустя времени был опять отправлен в армию уже без костылей, только немного хромал и даны мне были казенные сапоги.
Пришли под город Бауцен, где и был в действительном сражении марта 9-го и 10-го числа. От сего города неприятеля мы гнали до города Парижа без остановки марта 19-го дня 1814 г., где и приказано было нашему полку вступить в сражение. Но так как казак, которому отдано было сие приказание, не мог нас найти, то и вступил вместо нас Прусский гвардейский полк, который и был почти совершенно разбит, а мы уже пришли на помощь к небольшому количеству оставшихся солдат и, увидевши такое жалкое позорище, обомлели от страха, и не знали что делать; но с помощью Божей и с благословением священника крестом вступили в сражение. Лишь только начали, как увидели, что отворяются ворота и выезжает из крепости посол с грамотою и ключами от города и объявляет, что город сдается. Генерал отрядной командир, получивши ключи и пакет, подал знак, сняв с себя шляпу, кинул ее вверх, а близь его стоявший адъютант сделал тоже и мы кричали: «ура»! несколько раз. После сего приказано было нам остаться при сей заставе до утра, а того дня вечером приказано было приготовляться к параду для вступления в Париж в 6 часов утра.
По утру прибыль к заставе, у которой мы стояли, его императорское величество, Александр I, австрийский император, прусский король и главнокомандующие; все они несколько минут советовались о вступлении в Париж; эскадрону казаков приказано было ехать спереди, позади их император Александр I, с правой стороны ехал австрийский император, с левой прусский король и Константин Павлович, несколько позади их главнокомандующие, свита и конвой. Потом шел преображенский полк; за ним австрийский гвардейский 1-й полк и после него прусский гвардейский полк 1-й. Таким порядком все три корпуса шли попеременно, за ним армейские корпуса. Шествие Парижем продолжалось от 8 часов утра до 9 часов вечера. Вход в Париж был весьма торжественный; по коему проспекту мы шли, то несколько тысяч народа кричали: «виват Александру! виват Российскому войску!» каковые крики были для нас ощутительны и приятны, а народ толпами стекался смотреть, так что не было ни одного окна пустаго, ни одной крыши, ни одного строения, которое бы не было полно радостным народом и любопытными зрителями.
Пройдя Париж, приказано было остановиться на поле до 4 часов утра и было приказано вступить в казармы Парижские; a армейские корпуса преследовали неприятеля до моря. Стоять в Париже было для нас не выгодно: частые парады, учение и караулы. Спустя несколько дней приехали великие князья Николай и Михаил Павловичи и изволили въехать в заставу, где и стояли баталионы Лейб-гвардии измайловского полка. Приветствуя полки, великие князья сказали: «ох вы Российские орлы, куда вы залетели!» Это приветствие было для нас весьма приятно, и подлинно, пролетели 12 земель, как орлы.
В Париже мы были 2 месяца и 6 дней.
Получивши приказ возвратиться в Российские пределы, первая дивизия отправилась прямо на Балтийское (?) море, где и были приготовлены для них корабли, на которых отправились в С.-Петербург; а вторая дивизия продолжала путь до города Берлина, Прусской столицы, близ которой были встречены торжественно прусским королем со всею его гвардией. Вступивши в оный парадом, проходили взводами у дворца на площади, где присутствовал его королевское величество и расположились по квартирам и обывательским домам; гостеприимством были очень довольны.
В сей же вечер был отдан приказ, чтобы поутру быть готовыми на обед к его королевскому величеству всей гвардейской дивизии, а нашему полку быть на площади против дворца, где были приготовлены столы с кушаньем и напитками, куда и приехал его королевское величество. Роты его величества унтер-офицер, по приказанию, поднес рюмку водки королю, от которого и получил в награду червонец золота и лишь только король взял рюмку, то поздравил нас с победою, и мы прокричали «Ура!» Приказал кушать, а сам, севши на коня, поскакал к другим полкам. Кончивши обед, мы начали забавляться с прусским полком и обывательскими зрителями до вечера, а потом разошлись по квартирам.
В 4-й день вышли до города Любека, который стоит на берегу Балтийского моря, где были приготовлены 13 кораблей Российских; сели мы на оные и отправились в путь. Плывши несколько дней благополучно, вдруг восстала сильная буря и на корабле «Жен Мироносиц» поломало мачты, на котором находился и я. Устрашась таковой бури, мы, бывши в отчаянии, бросили якорь и подали знак пушечным выстрелом, выкинули флаг, a прочие 12 кораблей подоспели к нам на помощь и, в продолжении нескольких часов, поставили новые мачты и опять пустились в путь. Но буря день ото дня увеличивалась и корабли наши непрестанно качала, от чего мы лишились пищи и несколько дней были не здоровы, но мертвых ни одного не было. Подъезжая к городу Кронштадту, мы увидели, что там, выкинувши флаг, приветствовали нас пушечною пальбой; равным образом и мы подали знак и отвечали теми жe выстрелами, и подъехавши, переправились на берег, в город Ораниенбаум, 6 верст морем от Кронштадта, близ которого остановились по квартирам.
Поутру отправились под С.-Петербург, а на 4-й день вступали в город в триумфальные вновь устроенные ворота, на которых написаны были гвардейские полки, вступающие в оные, где и встретили Император со всею августейшею фамилиею и множеством обывателей, и проходили мимо императора взводами, и отправились по своим казармам. Пришедши в оные, были награждены обществом по рублю серебром и по сайке; но в продолжение всей зимы было очень жестокое ученье; а при начале весны неприятель опять открыл войну и нам приказано было отправиться в поход и дошли до города Риги; расположились по квартирам и стояли до осени, но как узнали, что неприятель вторично побежден, возвратились обратно в Россию.
1816 года, месяца сентября, начал я обучаться грамоте и к Рождеству уже мог читать псалтирь и писать письма. Многие же из моих товарищей, видя столь скорый мой успех, пожелали и сами учиться и я им был учителем, в особенности же Егору Гавриловичу, который теперь (1839 г.) монахом на Валааме. Время же свободное от службы я разделял так: днем после обеда и до вечера учился писать, по вечерам же занимался чтением, а, между прочим, занимался на счетах и 1-ю частью арифметики.
В 1824 году, ноября 7-го дня, было ужасное наводнение в С-Петербурге, которое началось в 8 часов утра, а начало убывать вечером, но к полуночи совершенно обсохли все проспекты, над которыми вода возвышалась до 2-х аршин с половиною.
В 1821 году, февраля 9-го дня, я уволен был в домовой отпуск по 1-е мая для свидания с родственниками; живши дома, получил письмо от товарища, который извещал меня, что войско тронулось в поход под Турку; прибывши из домового отпуска в Петербург мая 4-го, я отправился в поход июня 1-го и прибыл в полк под городом Вильно; расположившись на кантонир-квартирах, стояли на оных несколько месяцев и прибыли в С.-Петербург в 1822 году, в сентябре месяце.
В 1825 году, ноября месяца, случилась кончина жизни Императора Александра I в Таганроге и вечная память его доблестям! Также принятие присяги Императору Николаю I, при которой случилось ужасное кровопролитие, где находился и я.
В 1826 году, в марте месяце, получили мы знаки отличия за Французскую войну и взятие города Парижа с портретом Его Императорского Величества Александра I и сиянием Всевидящего ока на георгиевской ленте; а на другой стороне «за взятие города Парижа, марта 19-го дня 1814 года.»
Получивши оные знаки, мы отправились в Москву на коронование Его Императорского Величества Николая Павловича.
Пройдя Новгород, я уволен был, по милости начальства, в домовой отпуск, где и был 20 дней, а явился в город Клин, Московской губернии. Вступя в Москву, расположились в казармах и спустя несколько дней прибыл Его Величество Император Николай I, которого встречали парадом все гвардейские батальоны и множество армейских полков. Государь Император изволил ехать верхом с Михаилом Павловичем и прочая свита, а Императрица Мария Феодоровна и Александра Феодоровна и прочия княжны и княгини ехали в разных берлинах, т. е. в украшенных великолепных каретах осьмеркой; сретение было оглашаемо колокольным звоном, криками народа, пушечною пальбою; и проехавши кремль государь остановился в грановитой палате.
Августа 22-го числа император принял корону, и были розданы жетончики серебряные, величиною с двугривенный, с надписью: «Николай I-й», который и я получил.
А сентября 21-го выступили из Москвы в С.-Петербург;
24-го сентября пришли в город Клин и я, по милости начальства, был уволен в родительский дом на Покров Пресвятой Богородицы, при котором празднике и имел счастие видеться с родственниками и отпущен был по 5-е октября. Сего числа, отправившись из дома, догнал роту в городе Валдае и, прибывши в Петербург, встречены были императором, и отправились в казармы.
1828 года апреля 3-го дня выступил весь наш корпус гвардейский из С.-Петербурга до реки Дуная, которая граничит с Турецкою землею.
Июля 27-го перешли Дунай за границу в Турецкие владения чрез крепость Исакчи, город Бабадах, берегом Черного моря, крепость Кистинжа, города Монголию (!) и Коварну, крепость Варну, где, за лихорадкою, отправлен 13-го сентября в Крымские пределы в город Севастополь. Когда отправились от крепости Варны на кораблях по Черному морю, восстала сильная буря и продолжалась мучительною болезнью, от каковой бури на корабле померло 12 человек, из коих десять бросили в море, а двоих вынесли на берег и я был при смерти, но Бог избавил меня от смерти и гибели.
Прибывши в город Севастополь, я был отправлен в Александровский госпиталь, где и был до февраля месяца; а по выздоровлении прибыл к полку марта 18-го дня 1829 года на кантонир-квартиры Каменец-Подольской губернии в местечке Голованевске; а оттуда, в оном же году мая 24-го, на кантонир же квартиры Киевской губернии, в местечко Смело; а из оного, октября с 28-го, проходили чрез Киевскую губернию в С.-Петербург по 10-е февраля 1830 года.
Прибыли в Киев, дневали 2 дня, в котором был изготовлен для нас от общества обед; а в продолжении двух дней я посещал святые места — Киево-Печерскую Лавру и отстоявши раннюю — в Лавре, пожелали мы отслужить молебен чудотворному образу Печерской Божия Матери и, купивши по свечке, пошли в 1 Антониевы пещеры ко святым мощам с монахом, который нам показывал, где какие почивают; но мы, отставши от монаха, по любопытству, пробыли в одном месте до тех пор покуда не пришел другой монах, набравши другую партию поклонников, от которого мы узнали, что были заперты в пещерах, потому что наша партия вышла, а о нас и не знали, что мы еще остались, но нам казалось, что мы ходили все за ними. Таковое чудо меня удивило, потому что показалось время очень коротко, а между тем как товарищи уже успели обойти и, другие пещеры, и мы находились все в одной пещере, но, к счастью нашему, пришел другой монах с проезжающим купцом, к коим и мы пристали и удостоились милости поклониться Святым мощам угодников Божиих и во вторых пещерах; также был в монастыре великомученицы Варвары и в храме Андрея Первозванного.
Выступили из Киева в Чернигов; отсюда в Смоленск, Старорус и Новгород. Остановившись в Ижоре по квартирам, получили по медали, изображающей в сиянии животворящий крест и внизу лунник, который служит вместо креста на главах мечетей, а с другой стороны с надписью: «за Турецкую войну за 1828 и 1829 годы», и вступили в С.-Петербург парадом, и были встречены императором Николаем и всеми жителями.
1831 года мы находились в походе против польских мятежников. Переправясь чрез границу Царства Польского, 24-го февраля в пределах оного в экспедиции для воспрепятствования мятежникам переправиться чрез реки Буг и Нареву и для разгнания их партий, с 22-го по 26-е марта от города Остроленка до селения Прижетиц, с 28-го по 30-е марта же обратно от селения Прижетиц до города Остроленка, с 9-го по 12-е апреля в местечко Вонеево, 13 в место Нур, с 20-го по 23-е обратно в Остроленку, с 30-го по 1-е мая в селение Прижетицы, в отступлении от села Прижетиц чрез место Тыкочин за реку Нарев, с 4-го по 9-е мая при сем в действительных сражениях: мая 6-го под селением Соколовым и старым Икацом, 8-го под деревнею Рудками в лесу, где и ранен в правую ногу пулею навылет с повреждением костей и жил, за что и награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия под № 64,665.
Получивши оную рану, упал на землю и почувствовал, что нога моя совершенно была выбита из колена, так что не мог перейти сажени, но увидя близ себя большое дерево, я, чрез силу, скрылся за него для безопасности и лежал тут до вечера и сражение было неотступно на том месте, где я был ранен. И много было нашей роты убитых и раненых; пушечная пальба и крик ура все заглушали и представляли какое-то странное и непонятное смешение природы, так что ужасно было смотреть.
Вдруг мимо меня идет нашей роты солдат и ведет с собою пленного поляка, увидевши меня остановился и спросил: могу ли я идти хотя сколько-нибудь? Но я отвечал, что ничего не могу. Тогда он, снявши с меня всю амуницию, положивши на шинель, понес с поляком полем к селению Рудкам, и увидевши впереди себя идущих двух солдат моих друзей, которые присоединясь к нему понесли меня уже четверо к деревне Рудкам и положили на дороге на моей шинели и смотрят, что поляк уже палить впереди нас. Потому им меня нести некуда и говорят мне: «что нам с тобою делать, нести некуда, а оставить — неприятель идет за нами, заколет тебя штыком». Я плачу и они плачут обо мне и говорят: «мы тебя положим в избе, а на дороге задавят тебя», — потому что время было ночное темное. Я просил их со слезами не покинуть меня в тяжкой моей болезни и беде, и они стали со мной плакать и не знали, что со мной делать? Нести меня некуда и оставить меня жалко. Решился я их отпустить, а себя велел внести в избу; вдруг где ни взялся бригадный командир и отрядной; у него товарищ мой испрося позволение нести меня раненого, взял скамью, на которой меня несли и с позволения, положивши на скамью, понесли. И, несколько отнеся, догоняет нас нашего полка 8-я егерская рота. Фельдфебель спросил: «которой роты и кто раненый?» мои товарищи отвечали: «Памфил Назаров». Он услыхавши обо мне, приказал меня нести своим 8-ми человекам, ибо он меня знал; а мои товарищи шли сзади; а меня несли, как мертвого. Отнеся несколько, приказано им было остановиться и удержать неприятеля; поставивши меня на дороге, товарищи мои не знают, что делать, оставить ли, нести ли куда.
При таких обстоятельствах плачевных вдруг подходит капитанский человек, искавший капитана нашей роты и подведя лошадь, спрашивает, кто ранен, сказали, что Памфил Назаров. Он меня тотчас посадил на лошадь и я простясь с своими товарищами, как с мертвыми, потому что я отчаялся их видеть живыми, также они меня, и поехал в корчму (трактир) расстояние на две версты от этого места, у которой были приготовлены для раненых подводы, лекаря, фельдшера, но как узнал, что подводы были угнаны с ранеными, то он принужден был вести меня до другой корчмы, но приехавши к другой корчме, в которой никого не было, ехал до третьей, расстоянием на три версты, где было множество раненых и лекаря, и фельдшера, и были приготовлены подводы для отправки раненых в Белосток; и я был в одной повозке положен; подходит фельдшер с служителями и приказывает меня нести для перевязки в корчму, но я знал, что нога моя будет отнята, я не позволил себя нести, почему он принес на меня жалобу лекарю, который, подошедши ко мне, просил, чтобы я позволил себя внести, но я и лекарю тоже ответил, что прикажите меня перевязать здесь; ибо для меня будет очень трудно, чтобы переносить с места на место.
Он, послушавши меня, прислал фельдшера и приказал меня перевязать в повозке, и отправились мы до города Тыкочина, где мне от недостатка провианта и истечения крови приключился сильный жарь и мучила жажда, потому мне несколько раз подавали пить мутную и грязную воду из колесной колеи, потому что чистой воды нигде не было. Прошедши сей город, зажгли мост чрез реку и начали с неприятелем сражение, где и было несколько убитых нашего полка.
Но отступя не более 5-ти верст, приказано было сварить варку, где и наши подводы были остановлены для прокормления лошадей и узнавши мои товарищи, приходили и со мною прощались как с мертвым. Я этого ничего не помню, а уже узнал после. И которые были при мне сапоги и те были унесены, а меня оставили в одной рубашке и шинели кровавой, а ранец мой был оставлен на месте сражения, в котором были казенные вещи и прочее, как-то; кавалерия за Турецкую войну и кавалерия за взятие Парижа, псалтирь и рубашки.
И отселе поехали в Белосток город, где и положен был в госпиталь; пищи никакой не употреблял, кроме овсяного киселя с медом несколько ложек. В течении 3-х недель лежал я; дали мне потом два костыля, на которых-бы мне можно было выйти освежиться чистым воздухом; но я однажды часу в 5-м по утру пошел и поскользнувшись на костылях, упал и разбил себе ногу более прежнего, почему и принужден был лежать еще более 6-ти недель.
Раны мои залечили, а опухоль и ломота в ноге более усилились. Лекарь полагал, что эта материя осталась, которая не вышла в раны, почему и приказал сделать мазь с купоросным маслом, для растравления раны на свежем месте выше колена, и выпустить материю, и лишь только успел приложить мазь с купоросным маслом, то сия мазь так начала действовать, как огонь, почему я был вне ума, мне было тошно; но еще собравшись с силами, кое как выбрался на улицу и сел на камень. Увидавши меня хозяин-солдат, выдающий пищу больным, спросил: «что я не ужинаю?» но я отвечал, что мне не до ужина, ибо чувствую, что яд сильно действовать начал, так что на меня напала тошнота и кружение в голове, почему хозяин и присоветовал мне отвязать и бросить мазь.
Пришедши в госпиталь на свою кровать, я послушался его и отвязавши увидел, что под пластырем тело точно уголь все сгорело; я, взявши ножичек, вырезал, не чувствуя никакой боли, и сделал рану величиною с голубиное яйцо. Сие узнавши фельдфебель егерского полка, дав деревянного масла и сделавши корпию, приложил к ране; почему и сделалось мне гораздо лучше; залечивши оную рану, более 6-ти недель опухоль еще не отступала.
Приходит главный доктор, которого я просил, чтобы он припустил мне пиявки, но он обидевшись сим, арестовал меня на хлеб и на воду, полагая, что я учу его, как лечить. Лишь только он вышел из комнаты, в которой я лежал, то я сказал, что как приедет его высочество в госпиталь, принесу на него жалобу; но находившийся в сей комнате фельдшер, услыхавши сие, рассказал доктору все, что я говорил. Выслушавши это доктор тотчас приказал по утру выдать мне полную порцию. Оному же доктору приказано было осмотреть нашу неспособность, который осмотревши, отнесся бумагами к его высочеству и его высочество меня назначил в гвардейский инвалид и, приказал расположившись на квартирах, пробыть до весны.
Мая 28-го 1832 года прислан был от его высочества приказ представить нас в С.-Петербург и дана нам была на двоих подвода. Прибыв в Царское Село, где встретил меня раненый со мною, который уже находился в инвалиде, обняв меня дружески, поздравляет меня с монаршею милостью и говорит, что крест Георгия Великомученика прислан тебе из полка в здешний инвалид и лежит уже более полугода; я ему поверил и нет, потому что сомневался.
Отселе отправили нас в С.-Петербург гвардейского инвалида в бригадную канцелярию, где, узнавши об моем приезде, отделенный унтер-офицер пришел ко мне и, обнявшись со мною, заливался слезами от радости, потому что Бог сподобил нас с ним видеться и поздравлял меня с тем же, но я и сему не поверил; но он меня уверял и сказал: «что как Бог Свят, видишь на мне крест, и тебе прислан». Я облился слезами и благодарил Бога, что он сподобил меня заслужить такую монаршую милость. Из бригадной канцелярии обратно были отправлены в Царское Село к полковому командиру, от которого и получил знак отличия крест Георгиевской; им же самим назначен в гвардейский инвалид 2-го нумера роту, куда убыл с унтер-офицером пешком на костыле.
Не более отойдя как с версту, сел на дороге a далее идти не мог, но, к счастью нашему, ехал огородник и вез телегу навозу; мы начали его просить, чтобы он посадил меня и довез до города Павловска; мужик на сие согласился и довез (5 верст расстояния). 1832 года, месяца ноября в городе Павловске в гвардейском инвалиде 2-й роты нужно мне было ехать в С.-Петербург для того, чтобы взять оттуда сундук с вещами. Там на чудском мосту идучи на костылях и поскользнувшись, я упал и повредил раненое коленко, так что несколько времени лежал на сем месте, как будто на жернову. Мне сделалось тошно и сердце замерло. В раненом коленке я чувствовал лом и опухоль. Дошедши, хотя с великим трудом, до Финляндского полка лазарету, приставил к раненому коленку 12 пиявок и всю ночь около меня были фельдшер и друг мой любезный Иван Иванович. Он весьма сожалел о моем несчастии, что я получил такой удар.
И в сей день навестил своих товарищей, и был у ротного командира капитана Наумова, который поздравил меня с получением ордена Георгия победоносца и наградив четвертачком, сказал мне: «что ты думал, я тебя забыл? Нет никогда не забуду твоей услуги, которая предо мною свята».
Прибывши в город Павловск в роту свою, посылают меня в городовое правление смотреть за караульными вместо ефрейтора и, служа в оной роте до 1834 года декабря 23-го дня, был представлен к отставке в бессрочный отпуск.
И, по прибытии в С.-Петербург, изволил смотреть его высочество, а на утро сам император — в Михайловском манеже, куда приехала и государыня императрица Александра Феодоровна и с дочерью Мариею Николаевной, Император изволил ехать подле коляски верхом. Объехал Государь фрунт кругом; войско беспрерывно кричало: ура! Государь встал посреди манежа, где проходили взводами и колоннами; в последний уже раз Его Величество приказал остановиться и подойдя, прощался с нами со слезами, благодарил нас за верность и храбрость, и просил, в случае проезда, выходить и с ним поздороваться; в семь собрании было нас около 5000 и отпуск сей именовался кавалерский, ибо все без изъятия были кавалеры при открытии монумента вечной памяти Александра I. Простившись мы с императором и императрицею и дочерью их, остались в манеже, куда приехал к нам его высочество и просил нас, чтобы мы окружили его и благодарил нас за храбрость и долголетнюю службу и простился со слезами.
Получивши бессрочные билеты, мы отправились кто куда пожелал, но я пожелал остаться в С.-Петербурге. Не имея никакой должности, я нанял себе квартиру, за 10 рублей в месяц, и на оной проживал 6 недель. Нашедши должность в Казанском соборе, прихожу туда. Я узнал своего товарища, служившего тут при оном более двух лет и который меня рекомендовал протоиерею так, что я и не стою того; из оного собора, послужив несколько дней, я пошел в высочайший комитет, где и был осмотрен генеральскими членами и главным доктором, и был награжден пенсиею по смерть мою 80-ти рублями ассигнациями в год. Немного спустя времени получил я знак отличия кавалерию св. Анны за двадцатилетнюю службу беспорочную. Потом я пошел в храм праведных Симеона и Анны, где благодарил Бога за получение награды от царя. Также получил польский крест за военное достоинство и войну польскую с означением латинскими буквами: Militari virtuti, т. е. за военную храбрость.
О переводке из роты в роту и о должностях скажу вам что: с рекрутства я определен в 8-ю егерскую роту, а в прибытие в полк в Пруссию на перемирие выбран был полковым командиром в 6-ю егерскую роту, а в 1815 был выбран полковником Ахлестышевым в 2-ю карабинерную роту в стрелковый взвод; послужив в оной не более двух лет был избран в должность в отделенные расходчики. Постановивши унтер-офицер отделение, которое составляет более 50 человек и спрашивает оных: «кого вы желаете избрать в расходчики?» Все отвечали: «Памфила Назарова». Услышавши сию весть для меня нежелательную, я просил освобождения, зная, что сия должность весьма опасна. Прихожу к унтер-офицеру и прошу освободить меня от сей должности. Он опять приказывает встать всему отделению и спрашивает, чтобы уволить, но они отвечали что «мы желаем его». Я заплакал и пошел к своей кровати, но они, нагнавши меня, схватили на руки и качали с криком: «ура»!
Сию должность я нес 5 лет.
В этой же роте бывши я на ротном учении, которою командовал поручик другой роты и часто повторял мне смотреть на право, когда он вел против солнца. Но я не мог смотреть по болезни моих глаз, то он, подошедши ко мне, ударил меня в щеку так сильно, что я и теперь помню и никогда не забуду. Сей же поручик учил нас в казармах ружейным приемам с приступом, который заметил, что я не приступаю, как мои товарищи, по причине раны, но он думал, что я не хочу делать по лености, подошедши ударил меня по спине так сильно, что я упал на нары и с ружьем. 1826 года, месяца марта, его императорское величество Николай I изволил нас смотреть в манеже и выбрал меня во 2-ю егерскую роту в 1-й батальон. Чрез неделю приказано было нам выступить из С.-Петербурга до города Ораниенбаума, расстоянием на 35 верст, для занятия караула и приказано остановиться на кантонир квартиры. Дождавшись дня светлого Воскресенья я плакал неутешно, разлучили меня от друзей. И в такой день, в который даже птицы и животные радуются и веселятся, но я был печален.
Пробывши до осени в оном городе, приказано было нам возвратиться в С.-Петербург, и должен прийти 2-й батальон нашего полка, как оставшийся провиант нашего батальона было приказано у всех рот снять и 2-му батальону сдать, каковую должность поручили мне. Собравши весь провиант, было приказано караулить мне, покуда не придет батальон и, во время моего там пребывания, я имел страх и ужас, потому что был оставлен в казармах один и в отдалении от города, в лесу. Сдавши провиант, отправился, по желанию, в город Кронштадт, в котором пробыл сутки и отправился на машине в С.-Петербург. Заплатил 80 копеек, расстоянием 25 верст в 2 часа. Прибывши в роту и спустя несколько дней был уволен ротный староста и расходчик ротный по недостатку здоровья, для которой должности и нужно было избрать такого солдата, который бы был достоин. Почему капитан Румянцев, собравши роту, спросил: «кого они пожелают в такую должность, вместо бывшего уволенного от должности старосты?» Они отвечали: «Памфила Назарова». Я их начал просить об освобождении от должности, но они несколько раз повторяли: «Памфила Назарова», на что я и решился и правил оную должность до исключения в инвалид.
1836 года января 4-го дня получил я следующий паспорт и пробывши в Казанском соборе до месяца апреля, нанявши подводу, отправился в родительской дом и приехал в 4-м часу по полудни в Лазарево воскресенье; родительницею и родственниками был принят весьма приятно, у которых гостил Пасху, а Николин день гостил у родственников, Вознесенье у сестрицы, Троицын день у дядюшки и несколько бывши дней открываю им свое намерение и говорю, что я с вами не много времени буду, потому что я намерен исполнить свой обет, именно: желаю посвятить себя иноческому чину. Они, услышавши от меня такую весть, опечалились; а я, погостивши у них до 1-го июня, отправился в Москву и из оной к Сергию преподобному. Подвозили меня: матушка и брат Михайло, две племянницы Василиса Михайловна и Матрена Ивановна и миленькая моя крестница Настасья Михайловна. Отслушавши Божественную литургию, я проводил их обратно более двух верст и несколько поплакавши, расстались с великою горестью и для меня и для них; но миленькая моя племянница, прощаясь со мною сказала: «жизнь наша! как нам тебя забыть!» Каковые слова тронули меня до глубины души и, отойдя от них не более с четверть версты, обратился и сделал им последний поклон; но они от горести пали на землю.
И шедши полем до Лавры, я чувствовал сильную печаль и просил угодника Божия, чтобы он облегчил мою печаль. Пришедши на квартиру, я не мог долго быть, но взявши чемодан, пошел к монастырю и увидевши тройку лошадей, спросил извозчика: «куда он едет?» Он сказал: «что прямым трактом по большой дороге к городу Переславлю, расстоянием на 35 верст». Доехавши и переночевавши у него, я, поутру вставши, пошел пешком и прибыл в город Переславль, в поздней обедни, в Федоровский девичий монастырь, где было освящение храма, при котором священно действии находился архимандрит Фотий, приехавший из Новгорода с графиней Орловою, от которого я и получил благословение, и отправился в путь и, отойдя 12 верст, ночевал.
Вставши поутру и несколько верст отойдя, перебегает мне волк дорогу, которого я не заметил, и подошел к нему расстоянием на две сажени; но Бог избавил меня от опасности и я пошел далее до города Петрова, где купил лапти и, надевши оные, удивился, видя себя в такой странной обуви, каковою не обувался более 25-ти лет.
Пришедши в город Ростов в Яковлевский монастырь в 8 часов вечера, ночевал в гостинице и сильно уставши, не мог ни пить ни есть, но лег спать. Вставши поутру и отстоявши утреню и отпевши молебен угодникам Божиим Иакову и Димитрию, пошел в собор за раннюю обедню, и после оной отслужил молебен угодникам Божиим Леонтию и Игнатию и купивши калачик перекусить, увидел тройку лошадей с седоками к городу Ярославлю, с коими сел и отправился в Ярославль 9-го числа июня вечером и ночевал на постоялом дворе, что на Которосли.
Вставши поутру пошел в Спасский монастырь и увидел отца Адриана, с коим поздоровавшись и отстоявши утреню, пошел к нему в келейку и прогостил у него до 13-го числа. Обо всем я расспросивши его, узнал, что вакансии праздной нет, и послушание здесь очень тяжелое, но я как калека, то неспособен переносить послушание, почему и пошел немедленно искать подводу до Москвы. Нашедши и давши задаток 80 копеек, пошел проститься к отцу Адриану во время поздней обедни, с которым и пошел в келейку, чтобы взять чемодан, но не успели еще взойти, как присылает архиепископ Авраам своего келейника и требует нас обоих к нему.
Увидевши меня, владыка сказал мне: «лицо твое знакомо». Я ему отвечал, что несколько раз сподоблялся получить благословение от вас владыка святой, когда вы были в С.-Петербурге на череде. Он опять обратился к отцу Адриану : «об этом-ли ты мне говорил?» Об этом, отец Адриан отвечал. И спрашивает меня владыка: «куда желаешь?» Я отвечал, что по моей неспособности я не могу переносить тяжелых послушаний и так как здесь нет праздной вакансии, то и хочу обратно отправиться в Москву.
Но он мне сказал смиренным толосом: «послужи ты у меня Богородице Печерской». Услышавши сии слова, я облившись слезами, пал в ноги и воображал себе, что кто меня просит, и кому служить! я считал себя недостойным такого архипастырского великодушия, и ставил для себя очень дорого здесь остаться, почему и решился. Вдруг владыка потребовал письмоводителя и приказывает, взявши паспорт, напасать с оного прошение и к оному подписаться мне с надеждою монашества.
В тот же час и отослано было в консисторию; и как сей день суббота, а на утро в воскресенье я занимал должность свечника у Преображения за второю раннею обеднею и стоял у ящика, также ходил с блюдом, и сбирал на церковное строение, и входил в алтарь подавать кадило, каковым поступком я удивил предстоящих за ранней обедней; все на меня смотрят и удивляются, что солдат в кавалериях и стоит у свеч вместо старосты; каковые разные послушания проходил до 28-го сентября.
Сего дня, после ранней обедни, приходит архимандрит и приказывает мне снять должность свечника, который был назначен в Толгу, a вместо его приказано было заступить мне.
В 1839 году, месяца июня, архимандрит приказывает мне подавать прошение владыке Евгению, которое было подано и отослано в С.-Петербург в святейший синод, который и разрешил приготовляться мне в пострижению. Но получивши в месяце сентябре, 23-го числа, указ из С.-Петербурга, владыке рассудилось отложить до Филиппова поста по той причине, что по уставу святых отцов, по принятии монашеского чина, должно поститься 40 дней и, по немощи моей, отложено было до 23-го ноября.
22-го ноября 1839 г., обойдя всю братию и прося прощения и благословения, пришел архимандриту, который приказал мне идти ко владыке, который выходит ко мне и я, падши к ногам, просил прощения и благословения для принятия ангельского чина и просил его излить о мне грешном теплые молитвы Господу Богу, чтоб он укрепил меня в подвигах, каковые я воспринял для спасения души своей. Владыко, взявши икону преподобного Геннадия и благословив меня оною, сказал: «давно я желал тебя видеть в ангельском чине» и дает книгу преподобного Варсонофия, и сказал мне: «что подарил бы я тебе ее, но она для меня самого нужна, но даю тебе пользоваться полгода, а потом возвратить мне». Пришедши в свою келью, я обливался слезами от радости и приготовлялся к пострижению. А на утро во время поздней обедни пред малым входом был пострижен архимандритом Никодимом в теплой крестовой большой церкви. А владыка стоял у окна правого клироса, и смотрел на мое пострижение. И окружающие меня 4 иеромонаха (Феоктист, Феодорит, Серафим, Макарий), закрывали меня своими мантиями от зрителей. Прочитавши правило святых отец, надевает на меня кипарисный крест с парамантом, потом подрясник и ременный пояс, потом ряску и мантию, и обувши в сандалии и надевши клобук, и давши в левую руку четки, поставили меня пред иконою Спасителя, и дали в правую руку крест, а в левую — свечку, с которыми я и стоял всю литургию неподвижно. После литургии приходит духовник и берет у меня свечку, и подводит меня для принятия Божественных Даров; а по принятии Святых Таин, я отдал поклон престолу и, подошедши к архимандриту, просил благословения, который благословивши меня, подает мне просфору и целует с приветствием: «Христос посреди нас, брате!» каковому примеру последовала и вся братия. И после повел меня к архиерею, который благословивши меня, дает мне наставление: «молись Господу Богу и спасайся, и повторяй чаще молитву сию: Боже, милости в буди мне грешному!» И взявши меня, архимандрит повел обратно в церковь, в которой было довольное число зрителей, и приказывает духовнику отвести меня в келейку, который давши мне свечку и крест и приведши меня, в келью, благословил крестом и я, падши к ногам, просил его не оставить меня в своих молитвах. Ради пострижения от меня приготовлен был братии обед во утешение. После обеда благодарили меня зa угощение, и разошлись по кельям, а во время обеда и сам в мантии читал жития святых отец и было приказано от владыки освободить меня от послушания на 7 дней и быть при каждой службе в мантии. По исполнении сего срока мне приказано было вступить в свое послушание.
Дражайшая моя родительница! не желал бы я вам открыть моего подвига, каковой я перенес во время моей жизни, но побудила меня к тому только единственно любовь к вам и моим родственникам и уважение к твоей старости, еще побуждали меня и друзья открыть мои подвиги, каковые открываю и вам.
Сын твой и брат, ваш богомолец монах Митрофан,
1839 года, месяца ноября 28-го дня.
Еще запишу: будучи мальчиком, я однажды по неосторожности упал с полатей на пол и ушиб голову так больно, что несколько минуть был без памяти и на голове на самом теме до сих пор остался от ушиба признак довольно ощутительный. Еще во второй раз провалившись с полатницею, которая была коротка, больно ушибся грудью. В третий раз, когда стоя на голубце смотрел чрез брус, оборвавшись упал и ушиб голову.
Не могу и сего умолчать, сколько я благодарен своею матушкою. В юности моих лет я был наказан ею жестоко за мое упрямство. Сколько для меня сие наказание было велико, столько всегда остаюсь благодарен за исправление моего непослушания. Кроме сего наказания я более никогда от нее не получал. Весьма нужно родителям своих детей исправлять в самых юных летах к повиновению. Умеренное наказание вселяет в юноше страх и любовь к родителям. Это я на себе испытал, узнав пользу наказания родительского; поэтому я никогда не премину возблагодарить их. Желаю вам и всем моим родственникам о Господе нашем Иисусе Христе спастись. Помолитесь и о мне грешном, а вы у меня всегда на памяти моей.
Простите.
1839 г. Монах Митрофан».
* Примечание:
Автор предисловия Вадим Иванович Лествицын (1827–1889) — ярославский краевед, архивист и журналист, многолетний редактор неофициальной части «Ярославских губернских ведомостей», собиратель рукописей и действительный член Московского археологического общества. Он окончил Ярославскую духовную семинарию и Московскую духовную академию, затем перешёл на гражданскую службу в Ярославле, где возглавлял «газетный стол» губернского правления и публиковал многочисленные историко-краеведческие материалы. Обладал одним из лучших частных собраний рукописей в Ярославле; после его смерти коллекция перешла к И. А. Вахромееву и далее в Государственный исторический музей. Именно Лествицын подготовил и поместил в «Русской старине» (1878, т. 22) публикацию «Записок солдата Памфила Назарова» с предисловием и примечаниями.