СОБРАННЫЯ
Иваномъ Георгіевскимъ.
«Любовь и дружба… вотъ чѣмъ можно
Себя подъ солнцемъ утѣшать».
Карамзинъ.
ИЗВѢСТІЕ ОБЪ АВТОРѢ.
Жизнь молодаго человѣка, скончавшаго поприще свое на двадцать пятомъ году, не можетъ быть для всѣхъ занимательною. Юность обильна однѣми мечтами. Авторъ Евгеніи не достигъ той счастливой эпохи, когда начинаютъ осуществляться сіи призраки; но должно ли за то съ холоднымъ равнодушіемъ оставить безъ-вниманія короткій путь, на которомъ смерть его остановила? Не большее ли надобно принятъ участіе въ судьбѣ его, когда юная душа уже воспламенялась порывами ко всему прекрасному и великому? По крайней мѣрѣ я считаю себя въ правѣ посадить цвѣтокъ на свѣжей могилѣ своего Агатона.
Если истинная чувствительность, чистая нравственность и твердыя правила заставляютъ уважать людей въ зрѣлыхъ лѣтахъ: то можно ли юношѣ отказать въ любви за сіи качества, особенно, смѣю сказать, въ нынѣшнее время, когда разсѣянность сдѣлалась стихіею юношей, когда такъ рѣдко встрѣчаются молодые Сократы? Георгіевскій — не по одному признанію дружбы — по приговору всѣхъ, его знавшихъ, достоинъ былъ носить имя послѣдователя Сократа. Ни одна черта не измѣнила прекрасному его характеру. Чувствительность его не была слѣдствіемъ слабости. Она прямо изливалась изъ той нѣжности души, которою природа отличаетъ своихъ любимцевъ. Въ строгихъ его правилахъ не примѣтно было никакой угрюмости. Всеобщая довѣренность товарищей — вѣрный признакъ любви и уваженія — была счастливымъ его удѣломъ. А молодаго человѣка совершенно знаютъ только въ равномъ кругу товарищества. Тамъ нѣтъ притворства: тамъ въ сужденіяхъ слѣдуютъ своей философіи, въ чувствахъ своему сердцу, въ поступкахъ своему вкусу. Тамъ и цѣнятъ не по видамъ: за искренность любятъ, надъ легкомысліемъ смѣются, за подлость презираютъ.
Георгіевскій первыя свои лѣта провелъ въ Твери, гдѣ получилъ и первое образованіе въ семинаріи. При самомъ началѣ своего ученія онъ скоро сдѣлался отличнымъ предъ своими сверстниками. Еслибъ необыкновенные успѣхи мальчика всегда были порукою будущей извѣстности; то его надобно бы было уважать на двѣнадцатомъ году его возраста. Въ продолженіе семи лѣтъ, которыя онъ провелъ въ Твери, никогда не примѣчали, чтобъ онъ останавливался на пути своихъ успѣховъ, хотя это почти не разлучно съ дѣтскимъ возрастомъ: онъ всегда оставался первымъ. Но всѣ семинаріи, до нынѣшняго своего преобразованія, доставляли большею частію однѣ познанія въ древней словесности. Кто познакомится съ языками Омера, Виргилія; тотъ почти всегда дѣлается къ нимъ пристрастнымъ: таково слѣдствіе ихъ очаровательности! Георгіевскій столько любилъ заниматься древними классиками, что въ одномъ мѣстѣ и свою Евгенію заставляетъ покланяться Омеру — странность, вѣроятно, въ глазахъ его также непримѣтная, какъ еслибъ онъ заставилъ ее покланяться Расину. Онъ не довольствовался однимъ чтеніемъ древнихъ: въ минуты восторга самъ покушался стихотворствовать на языкѣ Римлянъ {Я считаю позволѣннымъ привести здѣсь стихи его, писанные по случаю возвращенія ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА въ С. Петербургѣ 1814 года, кои тогда особенно были напечатаны. Это былъ плодъ дальнѣйшихъ его занятій въ Латинской словесности, подъ руководствомъ Профессора Грёфе, извѣстнаго обширными своими познаніями въ древнихъ языкахъ.
Tolle caput, tandem felix, urbs inclyta Petri!
Sol, lucidior, terraque, surge nova!
Qui modo Titanes percussit fulmine dextro,
Haec loca grata tibi nunc petit ille Deus.
Gloria, luce nitens coelesti, praevolat illum,
Cui Fortuna comes semper amica fuit,
Ipsa cui gladium strinxit Themis, igne coruscum;
Et clypeum Pietas ex adamante tulit,
Primaque pandebat stamina Victoria vitae
Nunc demum merito numine laeta suo,
Sedibus et certis. Redit, en! redit inclytus Heros,
Atque arcu posito suscitat, ecce! lyram.—
Ingressi raro quondam mortalia tecta,
Di collustrabant lumine cuncta suo,
Sidera tunc homines jam jam sibi tangere visi,
Nectar gustabant, Elysiique domos:
Sic nos adspexit noster Deus ore sereno,
Otia qui populis post fera bella dedit.
Nunc homines, nunc coelicolae, nunc cuncta triumphant!
Ferte novo, Terrae, debita thura Deo!
Et nos efferri merito nunc quisque videmur;
Ne quis, io! nobis hic prior esse velit!
At vos texendas, Musae, curate coronas:
Hic Marti cedens, noster Apollo redit.
Граде знаменитый Петра, восхищенный, чело ты подъемли!
Солнце катися свѣтлѣй; вспрянь въ обновленьи земли!
Тотъ, чьимъ мстящимъ перуномъ Гигантовъ толпа разгромилась,
Въ нашъ признательный край благостнымъ Богомъ течетъ.
Слава ему предлежитъ въ священномъ сіяніи неба;
Счастье было всегда спутникомъ, другомъ его.
Мечъ огнезарный сама обнажила Ѳемида Герою;
Щитъ адамантный ему Правда святая дала;
Въ первыхъ усильяхъ уже проложила Побѣда дорогу
Въ храмъ, гдѣ славнаго ждалъ радостный образъ ея, —
Ждалъ охраненный Пенатъ. Вотъ идетъ, идетъ побѣдитель!
Не тетива, не лукъ, лиры звучатъ передъ нимъ.
Изрѣдка Боги въ укромныя хижины смертныхъ нисходятъ;
Если же кровъ нашъ когда блескомъ своимъ озарятъ,
Сын разрушенья едва ль не коснуться мечтаетъ небесныхъ
Свѣтлыхъ жилищъ — и длань къ чашѣ нектарной простретъ:
Такъ и насъ въ порывѣ восторга съ веселіемъ зритъ онъ,
Онъ, кто грозной борьбой намъ тишину возвратилъ.
Сонмы народовъ и жители звѣздъ и весь міръ торжествуютъ!
Новому Богу, земля, ты воскури ѳиміамъ!
О, поспѣшимъ же, друзья, достойнаго славы прославить,
Да никто не дерзнетъ въ радости насъ упредить!
Вы же готовьте, Камены, вѣнцы! — Се Фебъ — Аполлонъ нашъ,
Лютаго Марса смиривъ, къ намъ направляетъ свой ходъ.
(Переводъ Вильгельма).}.
Характеръ его рано принялъ одно направленіе, отъ котораго никогда не уклонялся. Пусть себѣ представятъ его — пятнадцати, шестнадцати лѣтъ — во власти людей, державшихся еще деспотическихъ правилъ Аристотеля: окруженный безотвѣтными товарищами, онъ отваживается свободно открывать свои мысли, требуетъ или удовлетворительнаго рѣшенія, или права на скромное сомнѣніе. Дѣтскія забавы не доставляли ему истинныхъ радостей. Обыкновенно небольшое общество его пріятелей находило одно удовольствіе въ прогулкахъ по прекраснымъ берегамъ Волги. Этотъ вкусъ онъ такъ умѣлъ усилить въ кругу своемъ, что никто изъ друзей его не хотѣлъ показываться дитятею. Никогда не могъ онъ послѣ вспомнить безъ особеннаго чувства о тѣхъ товарищахъ, которые раздѣляли съ нимъ дѣтскія его мечтанія.
Новый періодъ его жизни начинается съ поступленія его въ здѣшній Педагогическій Институтъ. Въ самомъ дѣлѣ и новый образъ жизни, и новыя занятія, и новыя связи должны были подѣйствовать на его душу. Сколько таинствъ открывали для него физическія и политическія науки! Но эти наслажденія, извѣстныя одному любопытству дарованія, наслажденія, которыя не рѣдко бываютъ плодомъ трудныхъ изысканій, дорого стоили Георгіевскому. Будучи твердаго сложенія, какъ истинный воспитанникъ природы, онъ не могъ предположить, что излишняя ревность къ наукамъ можетъ повредить его здоровью. Особенно Математика, предметъ столько же трудный, сколько и занимательный, увлекала его въ свои тонкости. Можетъ быть и противъ собственнаго вкуса, желая только быть побѣдителемъ на самомъ труднѣйшемъ пути, онъ сдѣлался къ ней пристрастнымъ до излишества. Но по истеченіи года болѣзнь принудила его прервать всѣ занятія. Всё, чѣмъ украшаетъ насъ простая жизнь и цвѣтущая юность, всё для него изчезло въ нѣсколько недѣль.
Эта неосторожность имѣла вліяніе на весь остатокъ его жизни. Онъ навсегда потерялъ ту крѣпость, которая обѣщала ему счастливую и долговременную жизнь. Сдѣлавшись опытнѣе и недовѣрчивѣе къ своему сложенію, онъ ограничился тѣми предметами, кои болѣе сходствовали съ его вкусомъ. Тогда Филологія, Исторія и Философія заняли его совершенно. Въ скоромъ времени къ познаніямъ древней словесности онъ присоединилъ познанія въ языкахъ Нѣмецкомъ и Французскомъ. Шиллеръ и Ж. Ж. Руссо — двѣ точки соединенія чувствительныхъ сердецъ, по выраженію одного нашего стихотворца — сдѣлались любимыми его собесѣдниками. Тогда мечтательный міръ превратился для него въ отечество: тамъ только былъ онъ совершенно счастливымъ. Не имѣя никакихъ знакомствъ со времени прiѣзда своего въ Петербургъ, онъ не чувствовалъ въ нихъ надобности. Ему приятно только было видѣть подлѣ себя друга, который бы принималъ участіе въ сладостныхъ мечтахъ его: остальная жъ вселенная была ему чуждою.
Въ теченіе сего времени родилась у него новая страсть — узнать языкъ той классической Земли, которая произвела первыхъ и, можетъ быть, единственныхъ, стихотворцевъ возрожденной Европы. Ему представлялось, что это пріобрѣтеніе разсыплетъ новые, приятнѣйшіе цвѣты на пути его жизни. Рѣшиться и совершить — для него почти всегда было одно и тоже. Никакія затрудненія не могли удержать его въ новомъ подвигѣ. Можно ли не удивляться дѣятельности человѣка, который, безъ руководства учителя, съ помощію одного прилѣжанія, въ нѣсколько мѣсяцевъ довелъ себя до того, что началъ свободно читать и пѣвца Лауры и пѣвца Ерусалима? {Чистый выговоръ Италіанскаго языка долго былъ ему неизвѣстенъ. Но на что не можетъ рѣшиться человѣкъ, когда истинное чувствуетъ къ чему-нибудь влеченіе! Бѣдный Студентъ, богатый однѣми профессорскими тетрадями, въ состояніи ли нанять себѣ учителя? Георгіевскій положилъ себѣ за правило ходить каждый разъ въ Католическую Церковь, когда назначалась тамъ Италіанская проповѣдь, и съ помощію сихъ уроковъ онъ наконецъ удовлетворилъ своему желанію.}
Между тѣмъ приходило время окончанія курса. Георгіевскій, всё еще слабый здоровьемъ, думалъ только о перемѣнѣ климата. Благословенныя страны юга — онѣ были единственнымъ его желаніемъ. Тамъ, въ объятіяхъ матери-природы, думалъ онъ найти полное счастіе. Онъ, казалось, цѣлый вѣкъ хотѣлъ остаться младенцемъ. Общество, связи, отношенія — всѣ сіи слова для него не были понятными. «Если я оставлю столицу, говорилъ онъ, объ одномъ сожалѣть буду: гдѣ найти столько произведеній изящныхъ искусствъ? Но ясное небо, бархатные луга и всё, чѣмъ украшается природа, не замѣнитъ ли съ избыткомъ моей потери?» Напрасно попечительное начальство предлагало ему выгодныя здѣсь мѣста. Онъ только ждалъ случая избавиться отъ всѣхъ выгодъ. Наконецъ открывается мѣсто за предѣломъ Европы, на берегу Урала, въ обширной степи, населенной небольшимъ обществомъ людей, которые почти не знаютъ никакихъ занятій, никакихъ удовольствій, кромѣ войны и рыбной ловли. Георгіевскій радуется сему случаю. Онъ спѣшитъ вырваться изъ Петербурга.
Кто изъ сего поступка заключитъ, что онъ былъ только опромѣтчивый мечтатель, тотъ ошибется въ его характерѣ. Георгіевскій чувствовалъ, что въ избранномъ имъ мѣстѣ надобно будетъ ему жить одному, если онъ навсегда захочетъ остаться вѣренъ своимъ правиламъ. Но онъ зналъ, что любимое его общество, къ которому привыкла душа его, въ которомъ сердце его почерпало всѣ наслажденія, вездѣ будетъ съ нимъ. У него уже собраны были, по случаю отъѣзда, нѣкоторыя лучшія произведенія Греческихъ, Латинскихъ, Италіанскихъ, Французскихъ, Нѣмецкихъ и Рускихъ писателей. Кто не проститъ молодому человѣку, слишкомъ двадцать лѣтъ знавшему только это общество, если онъ вообразилъ, что въ такомъ кругу можно провести и весь остатокъ жизни? Можетъ быть, по своей неопытности, онъ не умѣлъ только различать зависимости студента отъ подчиненности должностнаго человѣка. Одну принимаютъ, какъ добровольную дань признательности, и она столь же приятна, сколь нечувствительна, ибо свобода есть удѣлъ ученой республики, а другую часто любятъ превращать въ рабскую покорность.
Переѣздъ изъ Петербурга въ Уральскъ сколько ни былъ для него труденъ и по обыкновеннымъ безпокойствамъ, соединеннымъ съ дальнею дорогою, и по слабому его здоровью; но имѣлъ для него и много прелестей. Находясь болѣе четырехъ лѣтъ въ разлукѣ съ своими родителями, онъ надѣялся увидѣться съ ними въ семъ путешествіи. Кому не приятно послѣ долговременнаго удаленія опять увидѣть
Страну, гдѣ мы впервые
Вкусили сладость бытія,
Поля, холмы родные,
Роднаго неба милый свѣтъ,
Знакомые потоки?
Кому неприятно, на мѣстѣ родины {Мѣстечко, гдѣ родился Георгіевскій — Юріевское Дѣвичье — находится на берегу Волги въ Корчевскомъ уѣздѣ.} своей, возобновить въ памяти
Златыя игры первыхъ лѣтъ
И первыхъ лѣтъ уроки?
«Я въ нѣдрѣ своего семейства; наслаждаюсь тѣмъ драгоцѣннымъ счастіемъ, которое можетъ доставить сама нѣжная любовь добрыхъ родителей. Другъ мой! Питай чаще сладостную мысль, что ты увидишь своихъ родственниковъ. Чье сердце не билось при радостномъ свиданіи съ родителями послѣ продолжительной разлуки, тотъ не знаетъ еще чуднаго восторга, къ каковому способна природа наша.
«Окружающая меня тишина часто приводитъ мнѣ на мысль шумъ, оглушавшій меня въ Петербургѣ; я никогда не бывалъ болѣе самъ съ собою, какъ теперь на лонѣ природы. Общее спокойствіе нечувствительно переливается во глубину души.»
Вотъ, что онъ писалъ ко мнѣ по прiѣздѣ своемъ въ Юрьевское Дѣвичье! Но этотъ сердечный восторгъ и это душевное спокойствіе, кажется, были послѣдними въ его жизни. Есть люди, которые, по видимому, самою природою такъ образуются, что обыкновенное общество не находитъ ихъ для себя занимательными. Цѣнить ихъ могутъ только подобные имъ. Они не имѣютъ той гибкой уклончивости, которая, совершенно сокрывая настоящія наши чувства, доставляетъ между тѣмъ всѣ выгоды въ обществѣ. Они такъ дорожатъ своею непорочностію, что и малѣйшее несогласіе между своими мыслями и поступками считаютъ для себя унизительнымъ. Счастливъ, кто при такомъ расположеніи вступитъ въ достойное себя общество; еще счастливѣе, если судьба наградитъ его властію создать для себя кругъ себѣ подобныхъ. Но если это идеальное существо — я не умѣю иначе назвать его — ввергнуто будетъ въ область грубости, суевѣрія, тогда самыя совершенства ускорятъ его гибель.
Для Георгіевскаго въ Уральскѣ оставалась еще приятная надежда поправить здоровье свое тамошнимъ климатомъ. Въ самомъ дѣлѣ, черезъ нѣсколько времени природа начала показывать благотворное свое вліяніе. Но должность его такихъ требовала занятій, которыя соразмѣрны были силамъ только совершенно здороваго человѣка. Такимъ образомъ благодѣтельное дѣйствіе одной уничтожалось гибельнымъ противодѣйствіемъ другихъ. Человѣкъ, обманутый послѣднею надеждой, разлучившійся съ друзьями, окруженный людьми, по всѣмъ отношеніямъ для него чуждыми, добровольный изгнанникъ, — пусть каждый вообразитъ себѣ состояніе Георгіевскаго! Но я приведу здѣсь собственныя его слова, изъ которыхъ лучше можно видѣть его чувства:
«Я читалъ Гётева Вертера, какъ мнѣ принесли письмо твое. Книга у меня выпала изъ рукъ, и я не могъ найти мѣста прочесть милыхъ строкъ твоихъ, пока не прошло первое движеніе радости. Ты не чувствуешь всего ужаса той пропасти, въ которую ввергла меня неопытность. И какъ чувствовать! Надобно увидѣть самому Уральскъ, чтобы имѣть о немъ надлежащее понятіе. Прибывши на мѣсто добровольной ссылки, я былъ внѣ себя отъ горести, и письма мои суть одно изліяніе обманутаго, огорченнаго сердца. Но обозрѣвши со всѣхъ сторонъ бездну, меня поглотившую, я покоряюсь жестокой необходимости, и, ежели не обманываю себя, сдѣлался спокойнѣе. Ахъ… ужели никогда не будетъ счастливъ тотъ, коего сердце сотворено для счастія?»
Въ семъ-то горестномъ состояніи вздумалъ онъ создать для себя Евгенію!
Волшебница — мечта! Дары твои безцѣнны
И старцу въ лѣта охлажденны,
Съ котомкой нищему, невольнику въ цѣпяхъ.
Кто сердцемъ правъ, того ты ввѣкъ не покидаешь:
За нимъ во всѣ страны летаешь,
И счастіемъ даришь любимца своего.
Бывши еще здѣсь, онъ часто говаривалъ, какъ бы ему хотѣлось въ жизни написать только двѣ книги: Романъ и свою философію. Эта мысль нигдѣ его не оставляла. Онъ еще не встрѣтилъ своей Евгеніи ни на берегахъ Невы, ни на берегахъ Урала: но она часто являлась его воображенію, можетъ быть, не въ ясномъ видѣ, окруженная тонкимъ облакомъ, и душа его стремилась къ таинственному Существу. Я люблю воображать ту счастливую минуту, когда онъ, сидя на какомъ-нибудь утесѣ, внимая шумному Уралу, за которымъ простиралась предъ нимъ Киргизкайсацкая степь, вдругъ узрѣлъ воображеніемъ своимъ образъ Евгеніи — открытый и ясный — и голубые глаза его, прежде осѣненные глубокою горестію, оживились, огонь разлился по блѣднымъ щекамъ, и онъ съ восторгомъ устремился въ скромное свое жилище, чтобы изобразить свое видѣніе. Онъ самъ упоминалъ мнѣ о подобныхъ удовольствіяхъ. «Но въ состояніи друга твоего, прибавлялъ онъ послѣ, сіи счастливыя минуты блеснутъ и изчезаютъ, подобно быстрому свѣту, мелькающему во мракѣ ночи на тверди небесной. Знаешь ли? Ежели бъ идеалъ мой, осуществившись, сказалъ мнѣ: я люблю тебя: о, престолъ міра былъ бы ничто въ глазахъ моихъ! Но съ кѣмъ могъ онъ дѣлить и минутные сіи восторги? Они должны были только истощать одинокую душу.»
Я первый имѣлъ удовольствіе увидѣть Евгенію послѣ творца ея. «Посылаю къ тебѣ Евгенію, говорилъ онъ; я переписывалъ ее только для того, чтобы прочесть самому, и посмотрѣть, какое можетъ сдѣлать на меня впечатлѣніе цѣлой Романъ. Между тѣмъ, повѣришь ли? я совсѣмъ не читалъ его. Прочитай ты, сдѣлай на него свои замѣчанія и пришли ихъ ко мнѣ. И тогда, или выправлю, передѣлаю его; или, разведши огонь, принесу его въ жертву вкусу. Такова должна быть участь первыхъ опытовъ пера, въ особенности юнаго!» Кому неприятно участвовать въ занятіяхъ друга? Но мы раздѣлены были такимъ пространствомъ, которое требовало двухъ мѣсяцевъ времени, чтобы одинъ разъ сообщить взаимно свои мысли. Я просилъ его опять переѣхать въ Петербургъ, тѣмъ болѣе, что многія почтеннѣйшія особы съ удовольствіемъ предлагали ему выгодныя мѣста, увѣрившись горестнымъ опытомъ, что вліяніе климата на здоровье менѣе цѣлебно вліянія спокойной жизни въ обществѣ друзей; онъ, казалось, соглашался на мое предложеніе. Я уже ожидалъ отъ него рѣшительнаго согласія въ разсужденіи перемѣны мѣста, какъ вдругъ получилъ ужаснѣйшее извѣстіе. «Другъ мой, писалъ онъ, поздравь меня — я увѣренъ, что ты принимаешь во мнѣ участіе — поздравь меня полною, во всемъ величіи открывшеюся, чахоткою. Но не жалѣй обо мнѣ; я, сколько можно, спокоенъ. Еще осенью почувствовалъ я всѣ припадки своей болѣзни, и сочиненіе свое для того послалъ къ тебѣ не читавши самъ, что я не могъ уже разсмотрѣть его, какъ должно. И притомъ не подумай, что Евгенія причиною моей чахотки; о, нѣтъ! Она служила для меня иногда забавою, иногда утѣшеніемъ, и всякой разъ была пріятнымъ и легкимъ препровожденіемъ времени въ моемъ уединеніи. Если бы ничто постороннее меня не разстроивало, она бы могла вылѣчить меня отъ болѣзни.»
Пораженный отчаяннымъ хладнокровіемъ, съ какимъ онъ извѣщалъ меня о своемъ положеніи, я хотѣлъ утѣшить себя тою мыслію, что онъ обманывается въ своей болѣзни; я началъ увѣрять его, что у него разстроено воображеніе, что ему надобно только выѣхать изъ Уральска — и онъ почувствуетъ себя лучше. Желая удалить его мысли отъ мрачныхъ предметовъ, я писалъ къ нему, съ какою отцовскою заботливостію призываетъ его къ себѣ прежній и общій нашъ руководитель на пути жизни, который умѣлъ заставить насъ добыть въ себѣ начальника, чтобы тѣмъ съ большею довѣренностію можно было приходить къ нему, какъ другу {Его Превосходительство Е. А. Энгельгардтъ, бывшій прежде Директоромъ С. Петербургскаго Педагогическаго Института. Онъ не только предложилъ мѣсто Георгіевскому при Царскосельскомъ Лицеѣ, но и доставлялъ ему всѣ способы для переѣзда.}. Въ этомъ мѣстѣ, говорилъ я ему, занятія будутъ по твоему вкусу, образъ жизни по твоимъ планамъ, связи по твоему сердцу. Любовь истинно-уважаемыхъ нами людей производитъ всегда чрезвычайное дѣйствіе. Георгіевскій, почитавшій себя близкимъ къ смерти, съ такою признательностію принялъ новое сіе предложеніе, что началъ приготовляться къ отъѣзду. Я нетерпѣливо ожидалъ соединенія съ изнуреннымъ страдальцемъ. Въ послѣдній мѣсяцъ прошедшаго года я надѣялся уже обнять своего друга;
А бѣдный юноша… погасъ!
И дружба слез не уронила
На прахъ любимца своего.
Нѣтъ уже автора Евгеніи: но Евгенія въ рукахъ публики. Ее будутъ цѣнить, можетъ быть справедливо, а можетъ быть… Ктожъ станетъ защищать Евгенію? Дружбѣ приятно смотрѣть на однѣ совершенства: въ дѣлѣ критики она пристрастна. Авторъ, прежде своей смерти, далъ мнѣ отчетъ въ своемъ произведеніи; я осмѣлился помѣстить его здѣсь:
«Ты полагаешь, что восторги мои слишкомъ пламенны, и что невозможно почти влюбиться съ одного взгляда. О мой другъ, можно ли быть равнодушнымъ тому, кто созерцаетъ безконечную красоту, на которой должно остановиться самое воображеніе? Увидѣть ее и остаться равнодушнымъ — не значитъ ли быть совсѣмъ безъ сердца? Евгенія превышаетъ всё, что я видалъ гдѣ-нибудь, даже то, о чемъ я мечталъ когда-нибудь. И не сказалъ ли я прежде всего, что воображеніе мое иногда рисовало божество моего сердца? Я увидѣлъ Евгенію, и оно повергло передъ ней кисть свою! Не довольно ли для чувствительнаго сердца, чтобы повѣрить внезапному пламени? Нѣтъ у меня ни завязокъ, ни развязокъ — вотъ еще что тебя сокрушаетъ! Не слишкомъ трудно запутать и послѣ развязать произшествія. Я думаю, что ничего не стоило строить вѣчные лабиринты чувствительному А. Лафонтену. Жаль только, что всѣ увѣрены, будто Романъ не можетъ быть безъ завязокъ и развязокъ. И почему жъ? Потому что ученые такъ пишутъ въ своихъ книгахъ. Но не ошибаются ли сіи законодатели? О мой другъ, запутанность произшествій сама собою насъ увлекаетъ. Гдѣ жъ тутъ красота, истинное достоинство сочиненія? И во всякомъ ли романѣ могутъ имѣть мѣсто завязки? Завязку въ сочиненіи составляютъ несчастія, или какія-нибудь препятствія, кои должно преодолѣть, чтобы достигнуть своей цѣли. Между тѣмъ я описываю прелести счастливой любви, блаженство супружества, нѣжныя попеченія родительскія. Вѣчныя радости, безпрерывное наслажденіе — какія могутъ быть тутъ завязки? Всѣ, другъ мой, описываютъ однѣ горести любви, всѣ хотятъ заставить читателя своего проливать слезы: я старался проложить для себя собственное поприще. Успѣлъ ли я въ своемъ намѣреніи? Не знаю. Но только знаю то, что несравненно легче изображать несчастія, нежели прелести чистѣйшаго блаженства. Человѣкъ наслаждается въ молчаніи, между тѣмъ горесть любитъ говорить и говорить много. Наконецъ ты говоришь, что страсть у меня безпрестанно увеличивается. Другъ мой, Евгенія еще въ самыхъ цвѣтущихъ лѣтахъ; Эрастъ слишкомъ живо чувствуетъ ея достоинства, и можетъ ли онъ такъ скоро перемѣниться? Если бы исполнилось имъ лѣтъ сорокъ: можетъ статься, страсть ихъ охладѣла бы; потому что перемѣнилась бы ихъ природа. Живость чувствованій изчезла бы. Тогда осталось бы для нихъ пріятное дружество и сладостное воспоминаніе о протекшемъ блаженствѣ. Ты могъ замѣтить также, что Евгенія всѣми мѣрами старалась питать въ Эрастѣ ту страсть, которая составляла всё ея блаженство. Въ лицѣ сына своего она видѣла черты своего друга, и обязанности матери не могли уменьшить ея пламени. Одно время, одно время, другъ мой, погашаетъ пламенникъ любви, замѣняя оный розами дружбы. И самая дружба сія не есть та дружба, которая соединяетъ одного мущину съ другимъ; нѣтъ, она несравненно нѣжнѣе.»
«ЕВГЕНIЯ, ИЛИ ПИСЬМА К ДРУГУ»
ЧАСТЬ I.
ПИСЬМО I.
Я видѣлъ… Небеса отверзлись передъ твоимъ другомъ! Я видѣлъ красоту — рѣдкое, единственное торжество природы. Воображеніе, рисовавшее въ прелестныхъ видахъ образъ божества моего, повергло къ стопамъ ея волшебную пѣснь свою.
Я сидѣлъ на зеленомъ коврѣ, подъ тѣнію вѣтвистаго вяза. При подошвѣ горы, въ облакахъ теряющейся. Съ гордаго чела ея съ шумомъ низвергавшей водопадъ, дробится, кипитъ, стонетъ и съ яростію уноситъ волны свои въ прелестную долину. Тихое стадо то ходитъ, то останавливается вокругъ пастуха, воспѣвающаго подлѣ горы удовольствія безпечной и независимой жизни. Громъ падающей горы, нѣжные звуки свирѣли, неподражаемое сліяніе тьмы со свѣтомъ на небесномъ сводѣ — все занимало меня, и я былъ внѣ себя отъ восхищенія. Склоняю взоръ свой въ долину… Милый другъ, неизвѣстной мнѣ огонь пробѣжалъ въ одно мгновеніе по всѣмъ моимъ членамъ.
По изпещренному цвѣтами лугу величественно приближается къ водопаду прекрасная, несравненная незнакомка. Три улыбающіяся Граціи сопровождаютъ ее, какъ Богиню. Большіе глаза ея блистаютъ яркимъ свѣтомъ, проникающимъ въ самую глубину сердца. Нѣжныя розы, смѣшавшись съ лилѣями, улыбаются на прелестныхъ ея ланитахъ. Черные локоны небрежно стелются по волѣ рѣзваго вѣтра. Она идетъ медленно, едва касается цвѣтовъ, смиренно преклоняющимся передъ нею. Я весь обратился въ зрѣніе, и съ жадностію пожираю ея прелести.
Она бросила на меня бѣглый взглядъ; тихо подошла къ водопаду; нѣсколько минутъ смотрѣла на кипящія волны, на играющее въ нихъ солнце: медленно разлучала взоры свои съ сими очаровательными предметами и — наконецъ изчезла. Другъ твой остался неподвиженъ, подобно пораженному молніей.
Блуждающіе взоры невольно клонятся въ ту сторону, гдѣ сокрылось сіе солнце. Ни бархатный лугъ, ни шумъ водопада, ни восторги соловья, ни жалобы горлицы — ничто не трогаетъ меня: въ одну минуту небо превратилось для меня въ ужасную пустыню. Встаю, иду къ тѣмъ мѣстамъ, по коимъ она проходила; какое-то пламя течетъ по всѣмъ моимъ жиламъ; грудь поднимается; сердце сильно бьется, я изнемогаю. Хочу удалиться; непреоборимая сила останавливаетъ меня; лобызаю слѣды изчезнувшаго призрака.
Послѣдніе лучи солнца умираютъ на вершинахъ деревѣ; ночь вступаетъ въ мѣста сіи, и я принужденъ ихъ оставить.
ПИСЬМО II.
Драгоцѣнное спокойствіе, куда ты сокрылось? На быстрыхъ крылахъ улетаешь ты отъ страждущихъ подъ бременемъ мученія! Глубокіе вздохи, любезный другъ, изторгаемые любовію, были для меня всегдашнею тайною. Томные взоры — ничего, ничего не могло читать въ нихъ мое сердце. Какъ все перемѣнилось! Другъ твой безпрестанно вздыхаетъ, томится, мучится, плачетъ!
Гдѣ ваша небесная прелесть, милыя мои занятія? Вѣрные друзья мой великіе геніи — ничего не говорятъ растерзанному сердцу. Державины, Гораціи, Тассы, оставьте несчастнаго! Божественные звука ваши теряются въ пространствѣ воздуха.
Къ тебѣ прибѣгаетъ сынъ твой, благодѣтельная природа! Гласъ нѣжной матери прольетъ утѣшеніе во глубину сѣтующаго сердца.
Гдѣ воображеніе мое, сія пламенная, божественная сила? Оно творило для меня другой міръ; населяло его совершенными жителями, и я раздѣлялъ счастливую жизнь съ сими богами. Явилось небесное существо, и сіи сладостныя мечты изчезли, подобно туману предъ лицемъ солнца.
Невѣдомое божество наполняетъ всю мою природу. Безпрестанно мечтать о немъ, безпрестанно благоговѣть передъ нимъ — вотъ единственная потребность души твоего друга! Когда благодѣтельный сонъ осѣняетъ меня, она является мнѣ въ небесномъ сіяніи; я повергаюсь передъ нею, простираю къ ней руки и разсѣкаю мракъ, меня окружающій. Иногда изторгаюсь я изъ круга людей; лечу въ нѣдро уединенія, и въ полной мѣрѣ предаюсь чувству, меня увлекающему. Другъ мой, я вижу ее въ каждомъ предметѣ; она наполняетъ собою цѣлую вселенную; она для меня — всё.
Какъ стѣсняется грудь моя! Милой другъ безъ тебя я былъ бы на краю пропасти. Ты раздѣлишь со мною пожирающія меня чувствованія; бремя мученія моего будетъ сноснѣе и, можетъ быть…
О слабый смертный! Тебѣ стоять противъ такаго могущества? Другъ мой, соберемъ всѣ силы не объятной природы, и тогда покушенія наши будутъ тщетны!
ПИСЬМО III.
Любезный другъ, я былъ совершенно независимъ; всегда находилъ во глубинѣ души источникъ чистаго удовольствія? Внималъ ли гласу вдохновенныхъ пѣвцовъ, дѣлилъ ли время съ милыми сердцу моему, или бесѣдовалъ съ духомъ природы, жизнь моя была спокойна; она была подобна тихому, свѣтлому источнику. И какая буря послѣ небесной тишины! Я жилъ, и не живу болѣе. Волшебный призракъ разрушилъ всѣ прелести существеннаго наслажденія!
Лишиться тебя, драгоцѣнная свобода, для меня было ужаснѣе всего на свѣтѣ. Увы! Питомецъ твой уже недостоинъ тебя въ изступленіи лобызаетъ онъ свои оковы. Нѣтъ, нѣтъ — мое рабство выше самой свободы. Оно возноситъ меня на степень счастливымъ духовъ, созерцающихъ красоту небесную. Благословляю васъ, священныя узы!
Соединить судьбу свою съ ея судьбою, и въ объятіяхъ любви вкушать наслажденія, извѣстныя однимъ жителямъ неба… но жребій мой брошенъ: мечтать о безконечномъ блаженствѣ и терпѣть всѣ ужасы мученія — вотъ удѣлъ твоего друга!
Если бы мнѣ позволено было устремить на нее еще одинъ взглядъ; указывая на растерзанное сердце, я сказалъ бы божеству моему: вотъ храмъ, въ которомъ воздается тебѣ достойное поклоненіе! Если бы она обратила на меня благосклонный взоръ; я умеръ бы у ногъ ея счастливѣйшимъ изъ смертныхъ. Минута высочайшаго блаженства дороже цѣлыхъ вѣковъ холоднаго спокойствія.
Но зачѣмъ ничто не отвѣчаетъ на мои стенанія?…
ПИСЬМО IV.
Гдѣ я? Другъ мой, гдѣ я? Изъ бездны ада въ одно мгновеніе восхищенъ въ нѣдро лучезарнаго неба! Тонкій огонь проникъ въ самые сокровенные изгибы моего бреннаго состава…. О природа, какъ тѣсны твои предѣлы! Небесная радость подавляетъ меня, подобно тяжкому бремени. Я изнемогаю, разрушаюсь, умираю…
Милый другъ! Приличіе привлекло меня въ блестящее собраніе. Я сидѣлъ одинъ и проклиналъ тягостныя узы, налагаемыя обществомъ. Я тосковалъ о сладостномъ уединеніи, скорбь мою питавшемъ; имъ занимался въ кругу шумныхъ удовольствій, оглушавшихъ мои чувства! Вдругъ необыкновенное движеніе, подобно волнамъ, разлилось по всему собранію. Молодые мущины тѣснятся; женщины съ безпокойствомъ смотрятъ, и нѣжный румянецъ покрываетъ щеки ихъ; старики на минуту оставляютъ карты, и невольною улыбкою приносятъ жертву явившейся красотѣ. Любопытство противъ воли влечетъ друга твоего въ толпу тѣснившихся ея почитателей. И чтожъ? О небо! Я увидѣлъ божество свое… Громъ грянулъ надъ твоимъ другомъ! Колѣна мои колеблются, я трепещу подобно преступнику.— Она склонила на меня взоръ свой; другъ мой, какое то пламя объемлетъ меня; мои взоры помрачаются, я ослабѣваю, опираюсь о стѣну и едва могу броситься въ кресла. И въ семъ изнеможеніи вкушаю восторгъ, коего душа моя никогда еще не ощущала. Какую жизнь разливаетъ она въ кругу всего собранія! Ея взгляды, улыбка, движенія, голосъ — все сыплетъ розы удовольствія вокругъ нее. Съ жадностію всякой ловитъ слезы ея. Но она старается скрыть сію Грацію, которая все въ ней вѣнчаетъ. О небесное существо, тѣмъ болѣе ты поражаешь, очаровываешь; чѣмъ болѣе скрываешь божественныя свои достоинства! Другъ мой, я смотрю на нее, все забываю и весь обращаюсь въ наслажденіе.
Но что я почувствовалъ, милой мой, что я почувствовалъ, какъ она, послѣ скромнаго сопротивленія, начала играть на гитарѣ, сопровождая приятные звуки нѣжнымъ, прелестнымъ, волшебнымъ голосомъ! Небесное согласіе, меня восхитившее, проникло во глубину самаго сердца. Никогда, смертный не извлекалъ подобныхъ звуковъ. Рука ея перестала бѣгать по струнамъ; послѣдній вздохъ умеръ уже на сихъ устахъ: все еще слушаетъ, и — вдругъ во всѣхъ мѣстахъ раздаются громкія рукоплесканія! Съ величественнымъ наклоненіемъ головы, съ прелестною улыбкою обратилась она къ собранію и вскорѣ изчезла, подобно молніи.
Какое мрачное безмолвіе! Скука разлила ядъ свой во всемъ обществѣ. Я спѣшу въ уединеніе, чтобы въ полной мѣрѣ насладиться своимъ блаженствомъ.
ПИСЬМО V.
Какая тьма окружала взоры твоего друга! Какая мрачная завѣса покрывала таинственное чело природы! Ты, небесное существо, ты открыло мнѣ прелести міра! И прежде обтекалъ я взоромъ своимъ вселенную, но красоты ея дѣлали на душу мою слабое впечатлѣніе.
Въ глазахъ моихъ — повѣрить ли, другъ мой? все было, все было совершенно безъ цѣли.— Отъ монады до человѣка, говорилъ я себѣ, все страждетъ. Другъ мой, какая перемѣна! О божество мое! Я смотрю и каждой предметѣ говоритъ мнѣ: наслаждайся! Шопотъ листьевъ, журчаніе источника, нѣжные вздохи птицъ, благовоніе цвѣтовъ, ясное небо — все нѣжитъ, все восхищаетъ мои чувства!— Тамъ, подъ тѣнію вѣтвистой ивы, пастухъ поетъ на свирѣли свое счастіе. Пастушка, бросая страстные взоры, надѣваетъ на него вѣнокъ, собственною рукой сплетенный.
Все въ природѣ радуется, всё наслаждается! А другъ твой? О Танталъ, о Танталъ!… Вотъ мой жребій! Нѣтъ, нѣтъ, не вѣрь мнѣ! Видѣть ея божественныя совершенства — уже ли не наслажденіе? О жители неба, не завидую вашему блаженному жребію! Милый другъ, посмотри самъ на сіе рѣдкое соединеніе высочайшихъ прелестей! Не излила ли природа всѣхъ даровъ на свое любимое твореніе?
Небо, не похить у счастливыхъ смертныхъ даннаго тобою сокровища! Безъ нее земля обратится въ дикую, мрачную пустыню! Она, она только можетъ украсить сію темницу!
Милый другъ, всѣ мысли мои въ ней родятся и умираютъ!— Я безпрестанно слышу, какъ нѣжный голосъ ея льется въ быстрыхъ, рѣзвыхъ перекатахъ, безпрестанно вижу, какъ сія очаровывающая улыбка, какъ сей небесной взоръ трогаютъ, поражаютъ каждаго до глубины сердца. Одинъ образъ твой, несравненная, божественная красота, восхищаетъ меня до небесъ твоего отечества!
ПИСЬМО VI.
Она меня любитъ! Небесный жаръ проницаетъ мои чувства; я возношусь надъ самимъ собою. О!— Престолъ міра и Евгенія — другъ твой не поколебался бы въ выборѣ!
Счастливый случай познакомилъ меня съ ея рѣдкими родителями, и я увидѣлъ ее въ ихъ семействѣ. Я въ смущеніи едва могъ сказать ей нѣсколько несвязныхъ словъ. Начинаю говорить; голосъ, самый умъ — все мнѣ измѣняетъ.— Одни глаза… въ нихъ она могла читать мою душу. Милый другъ, съ какою жадностью смотрю я на все въ ея святилищѣ! Какая вездѣ простота! И какой вкусъ! Все тутъ говоритъ, все улыбается, все настроиваетъ тебя къ веселому расположенію! Жанъ-Жакъ и Ричардсонъ, какъ я завидую вашей участи! Новая Элоиза и Кларисса лежатъ на ея столикѣ. Счастливый Карамзинъ, она бесѣдуетъ также съ твоими Граціями! Любовь и дружба, соплетшись руками, наравнѣ передъ нею въ воздухѣ; пламенникъ и миртовая вѣтвь сливаются въ одно знаменіе небеснаго наслажденія! Прекрасная картина! Въ сторонѣ, на другомъ столикѣ, видишь рукодѣлье и гитару. Цвѣты разливаютъ благовоніе въ семъ храмѣ простоты и вкуса; соловей поётъ — умираетъ въ восторгахъ.
Солнце бросало яркіе лучи; вся природа томилась; между тѣмъ предлагаютъ итти въ садъ. Я изумился; но, будучи готовъ броситься въ самый огонь съ божественною Евгеніею, поспѣшно встаю, подхожу къ ней съ робостію. О счастіе! Рука небеснаго существа въ рукѣ твоего Эраста! Ахъ, какъ желалъ бы я цѣлую вѣчность переносить съ нею жары Ливійскіе! Входимъ въ садъ — сладостная прохлада и оживляетъ и нѣжитъ томящіяся чувства. Вѣковыя деревья, переплетшись вѣтвями, возвышаются до облаковъ и составляютъ повсюду зеленые своды. Лучь Солнца падаетъ на нихъ, играетъ, теряется. Бархатный коверъ луговъ манитъ подъ тѣнь каждаго дерева и предлагаетъ приятное отдохновеніе.— Чистый ручеекъ тихо катитъ струи свои посреди сада; кажется, онъ не можетъ разстаться съ прелестными мѣстами. Гора, осѣняемая вѣтвистыми деревьями, величественно подъемлетъ гордое чело свое. Дерновыя ступени ведутъ на верхъ ея, гдѣ переплетшіяся акаціи составляютъ прекрасную бѣсѣдку, защищаемую отъ жара вѣтвистыми ивами.— Входимъ въ сей храмъ. Мы одни.— Евгенія садится на дерновую скамью и указываетъ мнѣ мѣсто подлѣ себя. Но — другъ твой на колѣняхъ передъ нею, подобно преступнику, ожидаетъ страшнаго приговора….. Жизнь, или смерть… Различныя движенія души рисуются поперемѣнно на прелестномъ лицѣ ея; молчаніе запечатлѣваетъ уста, ужасная неизвѣстность! Я трепещу, едва дышу, разрушаюсь… Торжествуй, наконецъ она сказала; съ перваго взгляда я почувствовала къ тебѣ то, чего никогда еще не чувствовала; сказала и — съ быстротою молніи сокрылась во глубину лѣса. О другъ мой, божественное согласіе восхищаетъ мою душу, и на землѣ я вкушаю всѣ наслажденія неба. Одно слово открыло мнѣ рай!
Я встаю, собираю послѣднія силы, бѣгу изъ сада, вхожу въ домъ и вижу ее въ объятіяхъ нѣжной матери; сердечная скорбь видна въ чертахъ ихъ. Такое зрѣлище остановило меня и я смотрю на нихъ, безъ движенія, подобно хладному мрамору. Какъ? Достойная жертвенниковъ цѣлаго міра покрыта мракомъ сѣтованія!… Мысль, что я сему причиною растерзала мое сердце. Но ангельская улыбка несравненной дочери прояснила чело лучшей изъ матерей, и меня возвратила жизни. Пламенныя чувствованія пожираютъ меня; я оставляю ихъ, чтобы предаться въ полной мѣрѣ движеніямъ души своей. Очаровательное до свиданія безпрестанно волнуетъ сердце, для нее одной бьющееся. О любовь! О святая любовь! Другъ мой, я забываюсь, я теряюсь въ упоеніи небесной радости.—
ПИСЬМО VII.
Любезный другъ, какъ я грубо ошибался: усѣянное терніемъ поприще было для меня единственнымъ знаменіемъ жизни. Воображеніе мое съ жаромъ рисовало смерть въ образѣ благотворнаго генія. Юное сердце не могло еще узнать божественной тайны своей природы. Я смотрю на нее и душа моя утопаетъ въ наслажденіи. Высочайшее блаженство и ничтожество…. О небесное Существо, ты показало мнѣ всю цѣну жизни! Безъ тебя я умеръ бы не живши! Протекшіе дни, вы потеряны невозвратно!
Я сижу передъ нею, и всѣ чувства мои сливаются въ одинъ жадный слухъ. Слова изъ волшебныхъ устъ ея! О Демосѳенъ, о Цицеронъ, никогда краснорѣчіе ваше не дѣйствовало съ такою силою на вашихъ слушателей, съ какою дѣйствуетъ она на мое сердце. Говоритъ ли о добродѣтели; думаешь, что видишь въ образѣ ея самую добродѣтель, съ небесъ сошедшую: разсуждаешь ли о благоразуміи, или о вкусѣ; никогда подобная основательность не соединялась съ такою разборчивостію.— Я внѣ себя отъ восхищенія и едва могу произнести передъ нею: Евгенія!… Моя Евгенія!
Я провожу цѣлые дни съ нею и безпрестанно перехожу отъ удовольствія къ удовольствію, отъ очарованія къ очарованію. Ломоносовъ, Державинъ, Дмитріевъ, часто мы восхищаемся прелестными цвѣтами волшебныхъ садовъ вашихъ. И одна счастливая мысль, одна удачное выраженіе, одно сильное слово переносятъ насъ въ другой міръ.— Воображеніе, въ вольной игрѣ своей, рисуетъ новыя картины; время, останови быстрый полётъ свой! Ты летишь! Гдѣ твоя прежняя убійственная медленность?
Иногда изливаетъ она чувствованія свои на гитарѣ. Всѣ движенія ея нѣжнаго сердца относятся къ твоему счастливому другу. Я забываю все, утопая въ пламенныхъ восторгахъ и отвѣчаю ей однимъ молчаніемъ. Но глаза, лице, руки, все говоритъ ей.
Другъ мой, какъ тягостно время, которое не посвящено божественной Евгеніи! съ какою заботливостію она сама ищетъ случая, избавиться скучныхъ свидѣтелей! Мы спѣшимъ въ садъ, гдѣ другъ другу передаемъ мысли свои въ полной свободѣ; слушаемъ страстные восторги соловья; рвемъ незабудочки. Мы приближались къ незабвенной горѣ; невольный румянецъ покрылъ ея прелестныя ланиты, и она потупила свои взоры. О мѣсто священное, достойное храма!
ПИСЬМО VIII.
Прекрасный вечеръ зоветъ насъ на лоно природы.
Здѣсь въ обширной долинѣ, разсѣяны пасущіяся стада. Тамъ, въ тѣнистой рощѣ, все наполняетъ радостію пернатыхъ пѣвцовъ. Тамъ тихій вѣтерокъ колеблетъ златую ниву, единственное утѣшеніе трудолюбиваго земледѣльца. Здѣсь лучи солнца, сливаясь съ широкимъ озеромъ, позлащаютъ гладкую его поверхность. Другъ мой, часто восхищался я симъ прелестнымъ мѣстоположеніемъ; часто провождалъ цѣлые часы на семъ холмѣ подъ сѣнію столѣтняго дуба и всегда съ новымъ удовольствіемъ, съ новыми движеніями сердца, смотрѣлъ съ него во всѣ стороны. Но что я почувствовалъ, когда божественная Евгенія одушевила присутствіемъ своимъ сію картину? Лугъ, лѣсъ, поле, сіи воды, сіи цвѣты, разливающіе благоуханіе — все приняло новый видъ, новую прелесть. Я вкушалъ…. но можно-ли изъяснить такое наслажденіе!
Свирѣль пастуховъ собирала стада, по разнымъ мѣстамъ разсѣявшіяся. Звуки ея перенесли насъ въ нѣдра благословенной Аркадіи, восхитительная мечта, сказала Евгенія, за чѣмъ небо не украсило земли подобною страною? Глубокій вздохъ вырвался изъ ея груди; тонкое облако покрыло сіи божественные взоры. Другъ мой, въ одно мгновеніе вся природа измѣнилась въ лицѣ своемъ. Гдѣ красота сихъ мѣстъ, до небесъ меня, возносившая? Но она бросила веселый взглядъ — земля и небо — все наполнилось радостію. О неизъяснимое существо! Жизнь и смерть моя въ одномъ твоемъ взорѣ.
Мы пошли по улыбающемуся берегу величественнаго озера и противъ воли остановили взоръ на прекрасной розѣ, окруженной непроходимымъ терніемъ. Прелестный цвѣтокъ, говоритъ Евгенія, украшаетъ такое уединеніе и разливаетъ запахъ свой въ неприступномъ мѣстѣ. Онъ долженъ украшать грудь твою, воскликнулъ я, и бросился въ середину тернія. Мои руки растерзаны — Громкое ахъ отозвалось во глубинѣ моего сердца; но я уже лечу къ ней съ драгоцѣнною добычею. Съ робостію устрашенной горлицы кидается она мнѣ на встрѣчу. О небо, уста ея касаются моихъ устъ!…
ПИСЬМО IX.
Жестокіе люди, возвратите мнѣ драгоцѣнный день! Другъ мой, сколько я потерялъ времени! Одно воспоминаніе терзаетъ меня. Быть недовольнымъ самимъ собою и свѣтомъ, и разливать вокругъ себя шумное веселье — тягостный удѣлъ!
Нѣсколько дней я радовался тому, что милую Евгенію увижу въ кругу блестящаго общества. Для моего самолюбія было лестно сравнить божество свое со смертными: я надѣялся въ шуму большаго свѣта найти что нибудь новое, необыкновенное. Въ самомъ дѣлѣ, громъ музыки, всеобщее движеніе, блескъ одеждъ, разнообразіе лицъ, богатое освѣщеніе — все сіе сдѣлало на чувства мои сильное впечатлѣніе. Но одна минута, и обольщеніе исчезло. Евгенія, какъ солнце; блистаетъ среди многолюднаго собранія; но толпа ея обожателей, подобно облаку, скрываетъ ее отъ взоровъ того, который одинъ умѣетъ цѣнить ея достоинства. Другъ мой, я смотрѣлъ на нее и наслаждался; внималъ небесному ея голосу и былъ внѣ себя. Теперь одинъ шумъ оглушаетъ слухъ мой; ядъ несносной скуки пожираетъ меня. Какой вечеръ! Онъ безконеченъ, какъ вѣчность.
Евгенія исторгается изъ толпы и подходитъ къ твоему счастливому другу. Какая скука, какое принужденіе, сказала она мнѣ; я пришла къ тебѣ чтобъ облегчить сердце своё. Милый другъ, я отдохнулъ. Но строгое приличіе вскорѣ ее заставляетъ опять меня оставить. Мгновенное блаженство мое исчезло, какъ прелестное сновидѣніе исчезаетъ въ минуту. пробужденія. Шумное увеселеніе — какая скука! какое бремя! Никогда, никогда я не бывалъ въ такомъ мрачномъ, ужасномъ уединеніи, какъ въ кругу сего многолюднаго собранія. Гдѣ пламенные восторги, наполняющіе мою душу въ тихой бесѣдѣ съ несравненною Евгеніею? Гдѣ сіе упоеніе радости, до небесъ меня возносящее? Гдѣ мой рай?—
Наконецъ общество расходится; внѣ себя отъ восхищенія, едва не вскричалъ я: берегись, берегись! Спѣшу освободиться изъ шумнаго собранія. Съ какими усиліями старался я до той минуты оживлять въ памяти картины своего счастія, чтобы пролить хотя слабое утѣшеніе въ душу свою, изнемогшую подъ бременемъ принужденія. Евгенія, нѣтъ, никогда вы не пойдемъ въ кругъ большаго свѣта, доколѣ будемъ находить волшебный міръ во глубинѣ собственнаго сердца. Время летитъ: надобно съ жадностію ловить драгоцѣнныя минуты блаженства.
ПИСЬМО X.
Евгенія въ легкомъ платьѣ, подобно ангелу, садится на прекрасную лошадь, которая, гордясь своимъ всадникомъ, съ яростію роетъ землю и покрываетъ бразды пѣною. Другъ мой, посмотри, съ какою важностію бросаетъ она на обѣ стороны улыбающіеся взоры! Толпы зрителей о, кажется, самые домы устремляются къ божеству твоего друга.
Мы летѣли прямо къ водопаду. Здѣсь я увидѣлъ ее въ первый разъ! Здѣсь я почувствовалъ новое бытіе! Взоры наши нечаянно упали на сіе вѣтвистое дерево и встрѣтились! Ахъ, съ какимъ краснорѣчіемъ выражаютъ они всѣ движенія страстнаго сердца! Мы долго смотрѣли на клубящуюся буграми пѣну, на сребряный дождь брызговъ; долго внимали сему грому, разливающемуся по окрестнымъ мѣстамъ; долго намѣряли глазами высоту, безпрестанно низвергающую съ чела своего ужасную громаду, и — уносимъ впечатлѣніе, возвышающее насъ надъ самими собою.
Любопытство влечетъ Евгенію изъ улыбающейся долины на грозную скалу, окруженную вѣчными мраками. Современныя землѣ сосны печально потрясаютъ на ней своими вершинами; шумъ вѣтвей разливаетъ тайную робость по сердцу нашему; крикъ врановъ оглашаетъ сію дикую пустыню. Блѣдный мохъ вѣнчаетъ угрюмое чело утеса: цвѣтъ его соединяетъ, кажется, смерть съ жизнію, царствующею при подошвѣ во всей своей пышности. Взоръ Евгеніи, привыкшій покоиться на улыбающейся природѣ, остановился съ удивленіемъ на сей мрачной картинѣ. Здѣсь, сказалъ я ей, здѣсь, Евгенія, скитался я день и ночь, когда, увидѣвши тебя въ первый разъ, я навѣки впечатлѣлъ образъ твой въ глубинѣ моего сердца. Симъ печальнымъ соснамъ, сей угрюмой скалѣ, сей дикой пустынѣ повѣрялъ я горесть свою: Посмотри, она неизгладимыми буквами напечатлѣна на каждомъ деревѣ! Другъ мой, нѣжная слеза блеснула на длинныхъ ея рѣсницахъ и мы поспѣшили въ долину.
Сѣвши на лошадей, мы полетѣли на крылахъ вѣтра. Холмы, стремнины мелькаютъ безпрестанно и въ одно мгновеніе исчезаютъ.
Другъ твой, мой милый, другъ твой былъ на краю пропасти; лошадь моя упала и я стремглавъ несусь въ бездну. Къ счастію, широкій кустъ удерживаетъ меня. Исторгшись изъ челюстей смерти, я лечу къ своей Евгеніи, и чтожъ? О небо! Она лежитъ безъ чувствъ подлѣ лошади… Но благовоніе цвѣтовъ, чистый воздухъ, старанія мои скоро возвратили ее жизни. Она открыла небесные глаза, увидѣла меня на колѣняхъ передъ собою и съ пламеннымъ чувствомъ воскликнула: тебя ли вижу я, или это тѣнь твоя къ себѣ меня призываетъ! О, другъ мой, она такъ сожалѣла о твоемъ Эрастѣ!..
ПИСЬМО XI.
Другъ мой, она моя, она моя въ глазахъ самаго свѣта. Все, о чемъ я написалъ къ тебѣ, было только зарею моего блаженства. Посмотри, ахъ, посмотри, съ какою она нѣжностію ловитъ каждый случай, чтобы бросить новую розу на поприще моей жизни.
О какъ я былъ великъ, когда Евгенія, передъ лицемъ людей, передъ лицемъ Бога, сказала: люблю тебя! Я благоговѣлъ передъ собою!
ПИСЬМО XII.
Нѣтъ, не завидуй мнѣ! Никто, кромѣ меня, не можетъ достойно любить Евгеніи.
Но она должна меня бояться, меня бояться! И ктожъ? Евгенія! Евгенія должна бояться меня! Слова сіи, тысячу разъ не дѣлавшія на меня никакого впечатлѣнія, поразили душу мою. О божество моего сердца, всѣ дни моей жизни будутъ посвящены единственно тебѣ; я буду угадывать, предупреждать твои небесныя желанія. Другъ мой, сказала она мнѣ послѣ священнаго обряда, любовь соплела приятныя узы, насъ соединившія; любовь поможетъ намъ исполнить наши взаимныя обязанности. Но — ужасная мысль! Такъ, милый мой, будь справедливъ, не притворяйся никогда!… Если исчезнетъ твоя любовь…. Глубокій вздохъ прервалъ ея слова и горячая слеза прокатилась по лицу ея. Бросившись къ ней на шею, другъ мой, я умиралъ отъ горести! О небесное существо!.. Какъ! Она говоритъ о моей перемѣнѣ!.. О, скорѣе измѣнится вся природа, нежели сіе сердце!..
Въ райскомъ согласіи чувствованій мы вкушаемъ безконечное блаженство. Дни летятъ непримѣтно и исчезаютъ, подобно быстрой молніи.
ПИСЬМО XIII.
Жилища царей, великолѣпные чертоги, сколь слабо сіяніе ваше предъ симъ небеснымъ блескомъ, которой божественная Евгенія разливаетъ въ моемъ скромномъ убѣжищѣ! Сія тихая обитель сдѣлалась ея святилищемъ! Другъ мой, я благоговѣю, и проливаю слезы радости!
При всей привязанности къ простотѣ, твой другъ приносилъ иногда дань своенравному приличію. Такъ, въ жилище свое я позволялъ входъ блестящему великолѣпію. Но едва вступила несравненная Евгенія подъ кровъ мой, она свергла съ меня тягостное иго подражанія. Прелестная простота повсюду плѣняетъ взоръ мой, привыкшій наслаждаться красотами природы; тонкій вкусъ вѣнчаетъ сію приятную небрежность. Это достойно твоего любопытства.
Садъ мой,— какъ онъ перемѣнился! Деревья уже въ полной свободѣ разпространяютъ вѣтви свои во всѣ стороны. Какъ приятно покоиться подъ ихъ сѣнью! Ручеекъ радостно пробѣгаетъ мѣсто прежней своей неволи. Какъ сладостно внимать его рѣзвому журчанію! Мягкая мурава стелется, подобно зеленому ковру, между деревьями. Какое завидное ложе! Посреди сего Эдема взоры мои ищутъ и не находятъ прежняго моего сада. О небесная Евгенія!
И домашніе — милый мой, какъ они чувствуютъ благодѣтельное вліяніе ея! Они всегда благословляли десницу твоего друга; но одна непостижимая Евгенія умѣла пролить особенную прелесть на тягостное бремя зависимости. Если бы ты посмотрѣлъ, съ какою улыбкою раздаетъ она отличія заслугамъ въ присутствіи всѣхъ. Какая благородная гордость на челѣ удостоившагося торжественной награды! Какъ стыдится преступившій законы ея! Во взорахъ, на лицѣ, написано чистосердечное раскаяніе, вѣрная порука исправленія. Семейство мое — не смѣйся — составляетъ маленькое государство. И какая мудрая, кроткая, благодѣтельная на престолѣ царица!
Ахъ, еслибы ты хоть одинъ взглядъ бросилъ на мое тихое жилище; ты положилъ бы странническій жезлъ свой и сказалъ: здѣсь обитаетъ счастіе, коего тщетно ищутъ въ шумѣ большаго свѣта!
ПИСЬМО XIV.
Вы, которые говорите, что не можете понять, какимъ образомъ ядъ скуки не отравляетъ чистыхъ удовольствій во глубинѣ вѣчности… Вы не видали божественной Евгеніи! Безконечная Красота — о, милліоны вѣковъ — одно мгновеніе! Дни, мѣсяцы летятъ на быстрыхъ крылахъ и другъ твой ихъ не примѣчаетъ.
Я смотрю на луну сего величественнаго чела; смотрю на прекрасныя розы сихъ улыбающихся ланитъ; смотрю на блестящій рядъ перловъ, сокрытыхъ подъ сими волшебными устами; смотрю на сію прелестную грудь; на сію живость, на сію неподражаемую важность… чувства мои мятутся, кровь пламенѣетъ, сердце сильно бьется, и я едва могу произнесть: Евгенія. Но когда она мнѣ улыбнется; напечатлѣваетъ горячіе поцѣлуи на устахъ моихъ; милый другъ.
О дружба, священная дружба, какъ огонь твой холоденъ въ сравненіи съ пожирающимъ пламенемъ любви!
Но счастливъ тотъ, чьи чувствованія раздѣлены между любовью и дружбою. Онъ часто возносится надъ природою, надъ самимъ собою и не изнемогаетъ отъ своихъ восторговъ. Онъ изливаетъ ихъ въ нѣдра нѣжнаго сердца, все съ нимъ раздѣляющаго.
Другъ мой, когда я погружаю всѣ свои мысли, все существо свое въ тонкое облако сихъ поражающихъ глазъ, какъ я чувствую, что человѣкъ живетъ единственно для счастія! О, самый адъ съ нею былъ бы для меня Эдемомъ!
ПИСЬМО XV.
Едва заря начинаетъ разсѣвать мракъ ночи; я вырываюсь изъ объятій сладкаго сна и бѣгу въ садъ встрѣтить приближающееся солнце. Огненное море, выступившее изъ береговъ своихъ, разливаетъ на востокѣ волны свои во всѣ стороны, и царь дня выходитъ изъ чертога своего во всемъ величіи, бросаетъ кроткій взглядъ на землю, и воды, поля, лѣса, горы — все, все встаетъ и все улыбается! Хоръ пернатыхъ поетъ хвалу озарившему рощи сіи свѣтилу; земля приноситъ въ жертву ему свои благовонія. Раздѣляю торжество природы, ищу цвѣтовъ, и, не насытивъ еще жадныхъ взоровъ великолѣпіемъ сей картины, лечу уловить первой взглядъ несравненной Евгеніи. Она открываетъ волшебные глаза свои, обращаетъ на друга твоего нѣжный, улыбающійся взоръ, и я срываю съ устъ ея пламенный поцѣлуй.
Послѣ веселаго завтраку мы идемъ, съ поспѣшностію въ садъ вмѣстѣ принести дань удивленія природѣ. Сіи тополи, сіи переплетшіеся каштаны, кажется, благодарятъ ту, которая даровала имъ свободу. Ахъ, другъ мой, какъ взоры наши любятъ бѣгать по сей роскошной ризѣ земли, волнующейся передъ нами! Съ какою жадностію пьемъ мы чистый воздухъ, растворенный благовоніемъ! Но едва жаръ начнетъ заступать мѣсто сладостной прохлады, мы удаляемся подъ кровъ своего скромнаго жилища. Небесная Евгенія беретъ гитару. Если бы ты послушалъ, какіе волшебные звуки! Милой мой, почему ты не со мною?—
Иногда она садится за рукодѣлье; между тѣмъ я повѣряю бумагѣ безконечное блаженство, коимъ наслаждаюсь въ кругу сего совершеннаго міра. Восхищеніе исторгаетъ изъ рукъ моихъ перо, и я читаю ея строки оной. Другъ мой, глаза ея оживляются; по розовымъ щекамъ катится слеза чувствительности. Вѣнцы, рукою славы соплетаемые, сколь вы ничтожны въ сравненіи съ сею безцѣнною слезою! Какъ я торжествую въ сію минуту!
Иногда она рисуетъ. Милый мой, сами Граціи водятъ ея рукою. Какъ она сливаетъ природу съ искуствомъ и искуство съ природою! Но что всего важнѣе, прекрасная душа ея всегда отражается на картинѣ, подобно какъ солнце въ чистомъ источникѣ. Иногда я читаю вслухъ какую нибудь книгу, ознаменованную печатію генія. Какъ часто сердца наши встрѣчаются! Я живо чувствую, что мы созданы другъ для друга! Между тѣмъ обѣдъ. Яствы просты, но вкусны.
Послѣ стола мы садимся на диванъ. Въ разговорахъ, прерываемыхъ пламенными поцѣлуями, сливаемъ свои души и вкушаемъ чистѣйшія удовольствія. Несравненная Евгенія въ восторгѣ поетъ любимую мою пѣсню. Потомъ, остановившись передъ соловьемъ, она напѣваетъ разныя трели, и онъ, мало по малу одушевляясь, теряется наконецъ въ смѣлыхъ, быстрыхъ, нѣжныхъ перекатахъ. Въ праздничные дни всѣ домашніе, по знаку, собираются въ особую комнату и Евгенія, подобно чадолюбивой матери, раздѣляетъ награды заслугамъ; каждой осыпаетъ ее благословеніями и по всему дому раздаются восклицанія радости.
Когда приятная свѣжесть оживляетъ томящуюся землю, мы спѣшимъ на лоно природы. Прекрасная роща, примыкающаяся ко хребту высокой горы, принимаетъ насъ подъ сѣнь свою, и мы пьемъ сладостную прохладу подъ сводомъ развѣсистыхъ липъ. Любопытство ведетъ насъ на вершину горы. Какой обширный, какой разнообразный, какой волшебный видъ поражаетъ наши взоры! Здѣсь, внизу, вырывается съ шумомъ водометъ, бросаетъ во всѣ стороны серебряный дождь брызговъ, чрезъ минуту сливается и составляетъ прелестный ручей, бѣгущій въ улыбающуюся долину. Тамъ синѣетъ теряющійся вдали лѣсъ, волнуемый, подобно морю, дыханіемъ вѣтра. Тамъ отягченныя плодами деревья, нагнувшись, смотрятся въ чистое озеро и манятъ подъ кровъ своей тѣни. Здѣсь, на берегу, живописно разбросаны хижины; тамъ пестрѣютъ стада и раздаются нѣжные звуки свирѣли. Тамъ земледѣлецъ точитъ свою косу; тамъ подруга его собираетъ богатую жатву. И взоръ, гоняясь съ жадностію за разбросанными чертами сей картины, теряется въ безконечности. Солнце, любуясь, кажется, прелестнымъ видомъ, медленно склоняется къ западу, еще разъ выглядываетъ изъ-за горъ и скрывается. Веселыя пѣсни земледѣльцевъ напоминаютъ намъ, что должно разстаться съ симъ волшебнымъ мѣстомъ.
Но если погода удерживаетъ насъ дома; мы бесѣдуемъ съ Тассомъ, съ Гёте, съ Державинымъ.— Съ какимъ искуствомъ рисуютъ они красоты природы и съ какою легкостію возносятся надъ нею! Мы читаемъ, останавливаемся, восхищаемся, разсуждаемъ, и непримѣтно наступаетъ время ужина. Смѣхи и удовольствія услаждаютъ нашъ легкій и приятный столъ. Наконецъ мы повергаемся въ объятія сна: мечты и тогда безпрестанно рисуютъ намъ разныя картины нашего блаженства. Слѣдующій день обѣщаетъ удовольствія дня прошедшаго съ новыми прелестями, съ новыми очарованіями… Милый мой, небесная Евгенія даетъ всему видъ новый. Та же картина; но какъ она украситъ, оживитъ ее! Каждой взоръ ея, каждая улыбка, каждое движеніе раждаютъ новую Грацію.
ПИСЬМО XVI.
Въ окрестностяхъ нашего города во многихъ мѣстахъ разсѣяны деревни. Часто восхищался я прелестнымъ ихъ мѣстоположеніемъ; часто слушалъ, какъ румяная заря разливаетъ въ нихъ шумное движеніе; часто смотрѣлъ, какъ послѣдній лучь солнца умираетъ на сихъ высокихъ домикахъ; и никогда вообразить не могъ, чтобы счастливыя въ глазахъ моихъ жилища заключали въ себѣ всѣ ужасы жестокаго убожества. Мой другъ, бѣдная мать смотритъ на четверыхъ своихъ младенцевъ, слышитъ вопли ихъ и не можетъ подать имъ руки помощи. О, какъ она рыдаетъ, стонетъ, терзается! Жестокій владѣтель ихъ, жалѣя богатыхъ крестьянъ… отдалъ мужа ея въ военную службу.— Едва вступила Евгенія въ хижину сихъ несчастныхъ жертвъ бѣдности; всѣ единогласно воскликнули: ахъ, благодѣтельница наша!.. Мать, облившись слезами, съ тяжкимъ вздохомъ сказала: мы думали, что небо забыло насъ бѣдныхъ! Евгенія извиняется передъ нею и, подобно ангелу утѣшителю, отираетъ горестныя ея слезы. Расточая нѣжныя ласки; она раздала дѣтямъ маленькіе подарки, и милые малютки, прыгая отъ радости, наполнили комнату криками веселія. Мы сѣли и начали разговаривать съ несчастною матерью. Она излила передъ нами свои страданія и облегчила стѣсненное свое сердце. Мы положили ей небольшое жалованье и обѣщали часто посѣщать ея жилище. Другъ мой, она хочетъ говорить; но слова умираютъ на устахъ ея.. Бросившись къ ногамъ Евгеніи, едва могла она произнести въ слезахъ: Ангелъ мой хранитель!.. О, что я чувствовалъ въ сію незабвенную минуту!
Прошедши нѣсколько домиковъ, мы вступаемъ подъ кровъ другой хижины. Деньги, или цѣпь — раздается намъ на встрѣчу изъ внутренности дома. Что такое?— спрашиваетъ Евгенія голосомъ посланника неба. Ахъ, сударыня, со слезами на глазахъ, отвѣчаетъ ей покрытый сѣдинами старецъ: господинъ мой сверхъ оброка требуетъ еще подарка. Послѣ сына моего осталось скудное имѣніе и я всѣ тягости несъ вмѣстѣ съ другими. А теперь — ручьи слезъ прервали дрожащій его голосъ — у меня ничего нѣтъ, кромѣ трехъ сиротъ, моихъ внуковъ! Евгенія отдала прикащику деньги, и старикъ, какъ пораженный громомъ, стоялъ внѣ себя отъ нечаянной радости. Приведши бѣдныхъ малютокъ, онъ повергся вмѣстѣ съ ними предъ Евгеніею. Милый другъ, отъ умиленія текутъ у меня слезы. Евгенія оставила ему нѣсколько денегъ, и мы обѣщались всегда помогать ему. Онъ провожаетъ насъ со слезами и благословляетъ небо.
Вышедши изъ деревни, мы вступили въ прекрасный лѣсъ, соединяющій одно селеніе съ другимъ. Хоръ птицъ оглашаетъ радостію сіи очаровательныя мѣста, и я начинаю дышать свободнѣе. Восхищаясь красотами природы, мы непримѣтно входимъ въ деревню. Подлѣ одной хижины, съ печальнымъ видомъ, сидитъ надъ сохою земледѣлецъ, поднимаетъ иногда глаза къ небу и вздыхаетъ — такое зрѣлище поразило меня до глубины сердца. Природа, думалъ я, ты улыбаешься, а твои дѣти страждутъ!.. Мы приближались къ сему несчастному, и онъ, увидѣвши Евгенію, всталъ съ поспѣшностію, и съ чувствомъ горести сказалъ: благодѣтельница наша, мы думали, что лишились тебя на вѣки. Какъ дѣла твои идутъ, спросила у него Евгенія: что ты такъ задумался? Ахъ; какъ мнѣ не задуматься, отвѣчалъ онъ со вздохомъ. Настало время посѣва, а у меня ни зерна нѣтъ сѣмянъ; почти всю недѣлю бываю на барщинѣ, не могу обработывать всей земли своей; у меня родится мало хлѣба. Нынѣшнее лѣто работалъ иногда по праздникамъ, и успѣлъ воздѣлать все поле; но нигдѣ не могу достать для посѣва зеренъ… и слезы не дали ему всего договорить; онъ, казалось, былъ въ отчаяніи. Она бросилась ко мнѣ на шею, и трогающимъ голосомъ сказала; милый мой! Евгенія, отвѣчалъ я, какъ мало ты меня знаешь! Она велѣла ему итти за нами, и мы летѣли домой, чтобы скорѣе отереть горестныя слезы. Я приказалъ дать ему нужное количество ржи; между тѣмъ Евгенія принесла его дѣтямъ нѣсколько драгоцѣнныхъ для ихъ возраста бездѣлокъ.
О Евгенія!… Милый мой, чѣмъ болѣе я узнаю ее, тѣмъ болѣе открываю въ ней небесныхъ качествъ!
ПИСЬМО XVII.
Какой прекрасный день, сказала Евгенія. Небо съ такою кротостію улыбается! И мы, поклонившись бесѣдовавшему съ нами Омеру, поспѣшили на лоно природы. Съ чувствомъ удовольствія попираемъ ногами мягкій лугъ, украшенный цвѣтами; бѣжимъ подъ тѣнь сихъ липъ, сихъ тополей, сихъ столѣтнихъ вязовъ, и мало помалу проницаемъ въ самую глубину теряющагося въ облакахъ лѣса. Восхищаясь торжественнымъ безмолвіемъ, вокругъ насъ царствующимъ, мы не примѣчаемъ, какъ грозныя тучи, спираясь со всѣхъ сторонъ, помрачаютъ воздухъ и сокрываютъ величественный зракъ солнца. Среди дня самая мрачная ночь низпускается на землю. Бурный вѣтръ страшно воетъ и повсюду разливаетъ ужасъ. Сіи современные міру дубы, потрясая верхи свои, гнутся, трещатъ и угрожаютъ другу твоему своимъ ужаснымъ паденіемъ. Звѣри съ дикимъ ревомъ бѣгутъ во глубину лѣса; пастухъ, оставя разсѣявшееся стадо, возноситъ къ небу трепещущія руки. Одинъ отчаянный крикъ ворона мѣшается со свистомъ вѣтра. Мы бѣжимъ, останавливаемся; опять бѣжимъ, опять останавливаемся: съ боязненнымъ чувствомъ обнимаемъ другъ друга. Наконецъ мы укрываемся въ охотничьей хижинѣ. Частыя деревья, горы, пропасти — передъ нами; всѣ ужасы блѣдной смерти — надъ головою. Молнія, разсѣкая, густой мракъ, браздитъ необозримое пространство воздуха и освѣщаетъ трепещущую природу. Но непроницаемое облако, набросивъ на окрестность тѣнь свою, мгновенно скрываетъ отъ насъ ужасы разрушенія. Черезъ минуту молнія обрисовываетъ новыя картины и ослѣпляетъ взоры блескомъ своимъ. Вдругъ грянулъ громъ: страшный ударъ отъ вратъ востока катится и умираетъ на предѣлахъ запада. Умолкъ — и природа, въ новомъ ужасѣ, погрузилась въ мертвое безмолвіе. Но сильный порывъ вѣтра снова повергаетъ все въ бездну хаоса. Вотъ еще ужасный ударъ надъ кровомъ нашимъ! Горы сіи поколебались въ своихъ основаніяхъ, ужасный грохотъ разлился по всему лѣсу и дождь ливмя. Небо, кажется, разверзло свои нѣдра: оно грозитъ потопить землю. Вотъ новая туча несется на чорныхъ крылахъ, разсѣялась и — въ одно мгновеніе вздулися рѣки. Тамъ она бросила огонь изъ нѣдра своего, разлила всѣ ужасы пожара; здѣсь съ трескомъ разсѣкла величественную скалу до небесъ возносившуюся. Дождь, бурный вѣтръ, смертоносная молнія, громъ, сей хаосъ! О другъ мой, еще ударъ, и весь міръ погребенъ подъ собственными развалинами! Что мы передъ такою силою? Ничто. Но — о божественная Евгенія, я въ твоихъ объятіяхъ. Потрясайтесь, потрясайтесь основанія вселенныя! Низпровергнитесь; я не ужасаюсь! Еще гремитъ! Вотъ еще облако! Новые ужасы!…
Утомилась свирѣпствовавшая буря. Одинъ зефиръ шепчетъ въ листахъ сей акаціи, сихъ высокихъ каштановъ. Остановились потоки, съ небесъ шумѣвшіе, только крупныя капли падаютъ съ сихъ широкихъ вѣтвей. Умолкъ страшный громъ, основанія земли потрясавшій; едва слышны глухіе перекаты въ отдаленности. Природа въ недоумѣніи не смѣетъ, кажется, предаться полной радости. Но является солнце, и все оживилось. Невидимой рукою нарисованная радуга смотрится въ обширномъ озерѣ. Рыбы плещутся въ водѣ; лучи солнца играютъ въ сихъ перлахъ, покрывшихъ улыбающуюся долину. Мотылекъ перелетаетъ съ одной розы на другую, трудолюбивая пчела, цѣлуя нѣжныя лиліи, душистые ландыши, собираетъ собственной запасъ и богатые дары человѣку. Между тѣмъ безпечный жаворонокъ кружится въ воздухѣ и оглашаетъ его своею радостью. Тамъ свирѣль собираетъ разсѣявшіяся стада на мѣсто паствы; здѣсь конь выглядываетъ изъ-за вѣтвистаго осокоря и бѣжитъ на тучную долину. Тамъ земледѣлецъ спѣшитъ къ оставленному плугу, и, припѣвая веселую пѣсню,— проводитъ бразду за браздою; тамъ другой повѣряетъ нѣдру земли свою надежду — свое единственное богатство. Тамъ счастливая чета поспѣшно возвращается изъ города и пьетъ наполненный благоуханіемъ воздухѣ. Опираясь на плечо своего сына, старикъ медленно слѣдуетъ за ними, и хочетъ еще разъ взглянуть на прелести природы. Здѣсь величественная риза яснаго неба тихо волнуется въ зеркалѣ чистой рѣки, которая, нехотя, оставляетъ мѣста сіи: тамъ лебедь, поднявши грудь, съ гордостію разсѣкаетъ ровную поверхность воды. Вотъ по бархату луга съ важностію выступаетъ павлинъ и выказываетъ свои звѣзды! Изъ ближняго селенія несутся радостныя пѣсни, и лѣса, горы, долины тысячу разъ повторяютъ приятные звуки. О другъ мой, я смотрю на землю, смотрю на небо; все улыбается, все радуется! Смотрю на Евгенію… и сія прелестная картина получаетъ въ глазахъ моихъ истинную цѣну свою.
ПИСЬМО XVIII.
Я каждый день долженъ удаляться, на нѣсколько часовъ отъ небесной Евгеніи. Гражданскій міръ каждое мгновеніе напоминаетъ мнѣ міръ моей Евгеніи мучительною своею противоположностію съ нимъ. О время, думаю я, лети, лети скорѣе. Но оно остановилось. Часы такъ безконечны, какъ цѣлая вѣчность.
Истинный любовникъ, другъ мой, какъ онъ нетерпѣливъ! Кажется, подѣлалъ бы въ одну минуту то, чего другой въ часъ сдѣлать не въ состояніи. Если бы у всѣхъ была Евгенія отъ чего бы невинности; цѣлые годы между страхомъ и надеждою ждать приговора?
Съ какимъ нетерпѣніемъ я лечу въ нѣдро своего неба! Евгенія иногда смотритъ въ ту сторону, съ которой я долженъ возвратиться, иногда поетъ мою любимую пѣсню, или играетъ на гитарѣ. О, какъ сильно бьется мое сердце! Я весь горю, бѣгу съ поспѣшностію, бросаюсь къ ней на шею, срываю пламенный поцѣлуй и все забыто. Милой мой, съ какимъ избыткомъ она награждаетъ меня за необходимую жертву должности!
Но, жестокая… какъ иногда мучитъ она твоего друга! Часто въ восторгѣ желалъ бы я умереть на сихъ волшебныхъ устахъ, и важный взоръ ея, противъ воли, меня останавливаетъ. Я смотрю на безпредѣльное море сихъ прелестей, и не смѣю къ нимъ прикоснуться. Но когда она съ нѣжностію устремитъ на меня взоръ свой, изъ котораго переливается въ грудь мою какое то пламя. Жители неба уже ли не завидуете вы участи смертнаго?
Другъ мой, она всесильно управляетъ моимъ сердцемъ. И какъ сладостно повиноваться божественной волѣ, движимой однимъ желаніемъ моего блаженства! Сіе безконечное согласіе, сіе рѣдкое сліяніе двухъ сердецъ, любезный другъ, вотъ истинное наслажденіе, до небесъ насъ возвышающее!
ПИСЬМО XIX.
Гдѣ я? Ахъ, что ты сдѣлала? Божественная Евгенія, что ты сдѣлала? Самое воображеніе съ робостію измѣряетъ ужасное между нами разстояніе. Двадцать миль — о небо! Кто далъ тебѣ твердость произнести такой приговоръ надъ своимъ другомъ? Если бы одна искра сего пламени была въ твоемъ сердцѣ; о, ты не потребовала бы отъ меня подобной жертвы. Но какъ душа моя предана тебѣ! Я благоговѣю передъ самыми мученіями, коимъ ты съ жестокостію меня подвергаешь.
Я въ отлучкѣ по твоему дѣлу. Она непремѣнно требовала, чтобъ я поѣхалъ самъ. Вѣсы правосудія должны склониться на сторону справедливости; но конца, по порядку дѣлъ, надобно ожидать цѣлую вѣчность. Когда бы я ни спрашивалъ: скоро ли рѣшеніе, всегда получаю въ отвѣтѣ несносное завтра. Повѣренный твой, человѣкъ честный, свѣдущій въ судебныхъ дѣлахъ, и я, къ чему я здѣсь? Евгенія — я въ ссылкѣ, не правда ли? Приѣхавши сюда, я искалъ разсѣянія въ нѣдрѣ общества; но вездѣ находилъ одну скуку. Со мною говорятъ, я ничего не слышу, ничего не понимаю. Я вижу одну ее, ее одну слушаю, объ ней одной сѣтую. Вотъ стелется до прежнему коверъ зелени. По прежнему волнуется въ поле златое море; тамъ возвышается густой лѣсъ; здѣсь умираетъ въ восторгахъ соловей: но я ничего не чувствую, кромѣ ужасной пустоты во глубинѣ сердца. Въ горести бросаюсь подъ тѣнь липы. Ахъ, гдѣ небесное удовольствіе, которое я вкушалъ съ тобою во мракѣ прохладнаго лѣса? Самое солнце — о, такъ ли оно оповѣщаетъ меня съ божественною Евгеніею? Я встаю съ поспѣшностію, бѣгу, не зная куда, въ изнеможеніи бросаюсь на землю.
Скоро ли воскресну я въ твоемъ присутствіи, моя Евгенія?
ПИСЬМО XX.
Евгенія по смерти своего дяди должна получить богатое наслѣдство; но жадность родственниковъ оспориваетъ ея справедливое требованіе. Едва кончилъ я твое дѣло, опять съ нею разлученъ.— Я живу вдали отъ нее уже цѣлую недѣлю. Недѣлю! Цѣлый годѣ, цѣлый вѣкѣ?
Несносное богатство!.. Оно пригнело меня въ такое жалкое состояніе; оно мучитъ также цѣлые милліоны людей, могущихъ быть безъ него счастливыми. Но когда, облегчая жребій человѣчества, я вижу теплыя слезы признательности; въ сіи минуты богатство возноситъ меня на степень владыкъ земныхъ. Для чего судьба по лицу земли не разлила всѣхъ даровъ своихъ съ такою же щедростію, съ какою опоясала воздухомъ міріяды міровъ, въ пространствѣ вращающихся? Тогда бѣдный не проклиналъ бы дня своего рожденія; тогда кровь, человѣческая не лилась бы рѣкою; тогда и я, о мой, милой, тогда и я, не оставилъ бы своей Евгеніи.
Ахъ, безъ нее самое воображеніе мое тупѣетъ. Я былъ въ домашнемъ театрѣ у одного изъ здѣшнихъ жителей, свѣдущаго въ древней и новой словесности. Играли Жанну д’Аркъ. И сіе твореніе, которое рисуетъ живыми красками и адъ, и землю, и небо, которое можетъ спорить, о вѣнкѣ со всѣми произведеніями Геніевъ которое равняется съ самою Саконталою — другъ мой, и оно сдѣлало на меня одно слабое впечатлѣніе.
ПИСЬМО XXI.
«Спѣши, спѣши подъ кровъ жилища нашего, безъ тебя осиротѣвшаго; возврати спокойствіе своей Евгеніи. Ахъ, я слишкомъ много полагалась на свои силы! Душа моя, привыкши покоиться въ твоей, каждую минуту летитъ къ тебѣ на встрѣчу. Возвратись скорѣе: съ тобою улетѣли всѣ мои радости; онѣ съ тобою и возвратятся. Я беру гитару, чтобы повѣрить ей тоску свою; но рука моя отказывается: я извлекаю одни несогласные звуки. Сажусь за рукодѣлье, и все только порчу. Бросаю любимое: свое занятіе, иду къ окну, и смотрю въ ту сторону, въ которую ты отправился. О мой милой, въ первый разъ въ жизни недовольна я собою. Какая перемѣна! Другъ мой, ты не узнаешь своего сада! Любимыя твои герани, лиліи, розы — всѣ онѣ — не сердись на меня — всѣ онѣ безъ тебя скоро увянутъ. Съ какимъ удовольствіемъ прежде лила я жизнь на ихъ нѣжные стебли! А нынѣ? Я твои цвѣты совсѣмъ позабыла. И соловей твой сидитъ пригорюнившись, какъ сиротка. Какъ все мрачно! Какъ вездѣ пусто! Нѣтъ, милой мой, никогда, никогда болѣе ты меня не оставишь. Для чего терпѣть намъ такое мученіе, когда мы можемъ вкушать небесныя удовольствія? Если жестокая необходимость заставитъ тебя удалиться изъ сихъ мѣстъ, которыя любуются прекраснымъ полднемъ твоей жизни, Евгенія твоя послѣдуетъ за тобою черезъ моря, черезъ горы, черезъ степи, на край свѣта, — въ бездну самаго ада.»
ПИСЬМО XXII.
Улыбайся, нѣжная природа; сынъ твой снова вкушаетъ безконечное блаженство. Мрачное облако печали исчезло съ быстротою туманнаго призрака; о мой другъ, одна улыбка божественной Евгеніи, и вздохи стенанія, жалобы — все погребено во мракѣ вѣчнаго забвенія.
Я держалъ въ рукахъ Тассовы ночи, смотрѣлъ, и ничего не понималъ, ничего не чувствовалъ. Вдругъ подаютъ мнѣ письмо, и я узнаю руку, небесной Евгеніи. Покрываю поцѣлуями сію драгоцѣнную бумагу. Наконецъ, пришедши въ себя, разламываю печать, читаю… И, что жъ? О небо! Она терпитъ тоже, что терпитъ другъ твой. Я бросаюсь съ поспѣшностію въ повозку; безпрестанно оставляю за собою поля, лѣса, горы, селенія, и думаю, что я прикованъ къ одному мѣсту. Но вотъ наконецъ прелестныя окрестности города, который Евгеніею для меня сталъ Эдемомъ. Тамъ наслаждались мы прохладою тѣни; тамъ слушали жалобы горлицы, тамъ внимали шуму низвергающагося водопада; тамъ ловили умирающіе лучи солнца. Чувства мои оживляются, тихая теплота пробѣгаетъ по всему тѣлу. Кровь обращается быстрѣе; глаза покрываются непроницаемымъ облакомъ;— приближаюсь къ своему жилищу… О, какъ стѣснилось у меня дыханіе! Въ восхищеніи повергаемся мы на шею одинъ другому, не можемъ произнести ни слова, но слезы текутъ ручьями, смѣшавшись, облегчаютъ сердца наши. О! Кто послѣ тягостной разлуки, къ груди своей не прижималъ единственной для его сердца; — тотъ не знаетъ еще божественнаго восторга.
Я привѣтствую всѣ предметы въ домѣ, и смотрю на нихъ съ новымъ удовольствіемъ. Съ поспѣшностію бѣгу въ садъ и лобызаю сіи цвѣты, ея руками питаемые! О другъ мой, вездѣ я хожу и все мнѣ улыбается!
Прелестныя мѣста! Никогда взоры мои не были къ вамъ равнодушны; но я смотрѣлъ на васъ съ безпечностью владѣтеля. Нѣтъ, никогда не ловилъ я съ такою жадностію всѣхъ оттѣнокъ красотъ вашихъ. О милый мой, чтобы почувствовать всю цѣну своего блаженства, надобно — жестокое условіе — надобно онаго лишиться, — по крайней мѣрѣ на время.
ПИСЬМО XXIII.
Ея большіе глаза не сіяли никогда подобнымъ пламенемъ. Какъ много говоритъ взглядъ сей счастливому твоему другу! Она — порадуйся моему блаженству — она съ меньшею строгостію умѣряетъ мое изступленіе. Какъ мало я страдалъ въ разлукѣ! Довольно одной минуты восторга, чтобъ забыть цѣлую вѣчность мученія. Я могу себѣ вообразить, съ какимъ участіемъ соловей раздѣлялъ съ нею горесть разлуки! Посмотри — она бѣжитъ къ нему, изливаетъ передъ нимъ нѣжныя жалобы своимъ ангельскимъ голосомъ, и онъ въ томныхъ перекатахъ хрипитъ, стонетъ, вздыхаетъ. Смертный, пади и благоговѣй! Ея священной волѣ повинуется сама природа.
Цѣлый день ревѣвшій вѣтръ истощилъ наконецъ всю свою ярость, и тишина, окруженная вѣчными прелестями, низпустилась съ улыбкою на землю. Мы спѣшимъ раздѣлить общее торжество; проходимъ подъ сводомъ каштановъ, ограждающихъ садъ нашъ, и по дерновымъ уступамъ спускаемся къ ручью. Евгенія обращаетъ вокругъ себя смѣющіеся взоры; мы садимся въ лодку и другъ мой разсѣкаетъ серебряныя струи своего Нила.— При помощи тихаго вѣтра я лечу въ обширное озеро, принимающее воды нашего источника. Развѣсистыя ивы, нагнувшись, глядятся въ чистое зеркало, озлащаемое лучами солнца.— Сіи воды, сіи деревья, сіе улыбающееся небо, посреди, божественная Евгенія — о другъ мой, я бросаю весло и сижу внѣ себя отъ восхищеніи. «Въ какой волшебной міръ перенесенъ я!» противъ воли вырвалось изъ глубины моего сердца. Милой мой, сказала нѣжнымъ голосомъ Евгенія, природа безъ тебя не была столь прекрасною!
Гдѣ же храмъ твой, блаженство? Гдѣ курятъ тебѣ вѣчныя благовонія? Любезный другъ, рай и адъ не во глубинѣ ли нашего сердца? Поставь злодѣя посреди лучезарнаго неба; о, весь адъ будетъ гнѣздиться въ душѣ его.
ПИСЬМО XXIV.
Я сижу и спрашиваю себя: чтобы я былъ безъ Евгеніи? Милый другъ, одна любовь усыпаетъ розами поприще нашей жизни. Посмотри вокругъ себя — все любитъ и все наслаждается! Голубь съ нѣжностію ласкается, воркуетъ и лобызаетъ свою подругу. Вслушайся, соловей говоритъ: я горю, я горю. И тигры и львы, забывши свою ярость, приносятъ дань взаимной склонности. О, какъ соплетаются деревья и шепчутъ одно другому! Тополь вздыхаетъ о тополѣ, ива объ мнѣ. А тамъ плющъ вьется около столѣтняго вяза. Рѣзвый вѣтерокъ съ жадностію цѣлуетъ нѣжные цвѣты, сіи перлы богатой природы. Посмотри — съ какою поспѣшностію одна струя бѣжитъ за другою! Онѣ боятся, чтобы во множествѣ водъ не потерять другъ друга. И два ручья, смѣшавши волны свои, съ большимъ веселіемъ протекаютъ тучные долы. Самое солнце такъ нѣжно склоняетъ взоры свои на улыбающуюся землю! И небо съ такою благостію льетъ животворную росу на томящіяся нивы! Вся природа, другъ мой, не иное что, какъ безконечный храмъ, въ коемъ любви курится вѣчная жертва.
И что безъ нее сія вселенная? Міріядами солнцевъ увѣнчанная темница. Мой другъ, божественная Евгенія съ такою улыбкою смотритъ на меня. О, что я чувствую!..
ЧАСТЬ II
ПИСЬМО XXV.
Я отецъ, другъ мой, я отецъ! И какой сынъ обязанъ мнѣ своею жизнію! Я любуюсь имъ, и, кажется, собственное бытіе мое разпространяется. Посмотри, какъ въ немъ отражается небесный образъ его матери! Ахъ, если она вдохнетъ и душу свою въ сего ангела!
О небо! Онъ будетъ отвѣчать улыбающимися взорами на мои ласки; онъ будетъ простирать ко мнѣ свои ручки; онъ будетъ лепетать другу твоему: папа!— И Евгенія станетъ управлять младенческимъ языкомъ его! Милый мой, я внѣ себя отъ восхищенія. Представь, какъ близъ матери, близъ меня будетъ онъ играть со всею своею живостію. Агезилай, душа твоя чувствовала сіе удовольствіе. И не забывалъ ли ты въ сіи минуты всей тяжести правленія?
Какое поприще для нѣжности твоего друга!— Подобно виноградной лозѣ тѣло его будетъ мало по малу возвышаться и приобрѣтать новыя силы. Безъ сомнѣнія, заботливая рука природы предупреждаетъ всѣ наши старанія; но — брось, другъ мой, бѣглый взглядъ на лицемѣра — не имѣютъ ли на все примѣтнаго вліянія обстоятельства? Такъ взоръ мой будетъ слѣдовать за природою, будетъ ловить ея тайны, чтобы съ большею вѣрностію собрать всемогущее споспѣшествовать неизмѣняемымъ ея планамъ.— О, если бы я могъ предохранить сына своего отъ всякаго вреднаго вліянія постороннихъ предметовъ!
Съ тѣломъ, въ одинаковой степени, будетъ развиваться самый умъ. Въ дѣтскомъ возрастѣ онъ будетъ забавлять насъ своимъ безпритворнымъ простодушіемъ: Счастливое время!.. Но я сорву наконецъ завѣсу съ глазъ его. Нѣтъ, остановись, рука безчеловѣчная! Пусть сама природа откроетъ ему чело свое… О мой другъ, верхъ нашего блаженства, совершенное невѣденіе! Одна божественная Евгенія самое терніе можетъ превращать для меня въ розы.— Когда свѣтъ разума озаритъ юную его душу; рука моя будетъ насаждать сѣмена добродѣтели во глубинѣ его сердца.— Приближать постепенно человѣка къ божеству — что можетъ быть выше сей обязанности? Но къ чему мое пламенное рвеніе? Одинъ примѣръ несравненной матери долженъ возвысить его надъ толпою. Неусыпный взоръ будетъ наблюдать шаги его.
Такъ, надобно дождаться той минуты, въ которую можно будетъ открыть ему обязанности человѣка. О, съ какою нѣжностію другъ твой будетъ водить слабые взоры его по симъ лугамъ, по симъ нивамъ, по симъ играющимъ въ грозномъ водопадѣ радугамъ! Иногда персты небесной Евгеніи будутъ бѣгать по волшебнымъ струнамъ, или кисть ея станетъ творить подобно природѣ; она одушевитъ юную его душу и посѣетъ въ немъ страсть заимствовать у ней тайны искусства.— Но чтобы довершить свое зданіе — о любимецъ души моей, ты увидишь картину общественныхъ отношеній. И я тогда только буду доволенъ собою; когда онъ съ чувствомъ скажетъ намъ: — вы создали меня!
Евгенія, держа его на рукахъ, безпрестанно лобызаетъ; только иногда склоняетъ на меня нѣжные взоры. Противъ воли я бѣгу къ нимъ, и осыпаю горячими поцѣлуями то мать, то сына. Мой другъ, если бы всѣ жили столько счастливо; небо, рай — не было бы словъ сихъ въ языкахъ нашихъ. Всѣ желанія смертнаго умирали бы въ предѣлахъ сего міра.
ПИСЬМО XXVI.
Возможно ли, другъ мой, возможно ли? Она любитъ меня еще пламеннѣе! О милый младенецъ, ты сопрягаешь насъ новыми узами. Я думалъ, что сердце ея, раздѣлясь между мною и ея сыномъ, будетъ ко мнѣ менѣе пламенно. Какъ я обманывался! Никогда съ такою нѣжностію не осыпала она ласками своего Эраста.— Но душа ея изливаетъ восхищеніе свое съ какою-то важностію. Несравненная Евгенія — она въ полной мѣрѣ чувствуетъ священное достоинство матери.
Живописецъ, который хочетъ изобразить любовь въ небесномъ ея сіяніи, пусть посмотритъ на сего ангела, покрытаго легкимъ облакомъ безмятежнаго сна. Евгенія сидитъ подлѣ него, улыбается, возводитъ глаза свои къ небу и съ чувствомъ обнимаетъ меня! Въ безмолвіи лобызаемъ мы другъ друга, и проливаемъ слезы чистѣйшей радости.
Тише, тише; не прервите сего ангельскаго покоя. Ахъ, онъ проснулся! Евгенія летитъ къ нему, беретъ его на руки, покрываетъ нѣжными поцѣлуями. Посмотри, съ какимъ небеснымъ удовольствіемъ питаетъ она своего сына!— Но если бы ты видѣлъ, другъ мой, что изображалось на лицѣ ея; когда предложилъ я ей кормилицу! Мать и наемная женщина — сказала она мнѣ — Эрастъ, я тебя не понимаю, сказала и горячая слеза выкатилась изъ глазъ ея.— Съ какимъ восторгомъ отеръ я слезу сію!
Долгое время смотря на прелестное дитя, она съ чувствомъ воскликнула: милый другъ, мы должны вложить достойную душу въ такое прекрасное тѣло. Но какимъ образомъ,— скажи мнѣ? Всѣми силами помогая развиться его природѣ, отвѣчалъ я. Такъ, но какимъ же образомъ? Я предложилъ ей свои мысли; доказывалъ всѣми силами; употребилъ все свое краснорѣчіе; и ничто не помогло: мы не согласны въ такомъ важномъ дѣлѣ, оба увѣрены только въ томъ, что должно стараться сдѣлать сына своего истиннымъ человѣкомъ.
О мой милый, въ первый разъ души наши не узнаютъ одна другую. Мы истощили все свое искусство,— и недовольны еще собою. Какъ мучительно состояніе, когда душа не можетъ ни на одной мысли успокоиться!
ПИСЬМО XXVII.
Порадуйся, любезный другъ! Мы наконецъ согласились въ своихъ мысляхъ. Кто, послѣ Евгеніи, болѣе тебя можетъ заняться моими правилами?
Наше тѣло, подобно сей улыбающейся розѣ, развивается изъ нѣдра своего сѣмени. Разныя части, сливаясь между собою по гласу природы, дѣйствуютъ одна на другую и составляютъ стройное цѣлое, замыкающее на землѣ длинную цѣпь творенія. Жизнь, сокрытая во прахѣ, попираемомъ нашими ногами, сіяетъ, подъ завѣсою, во всѣхъ произведеніяхъ, начиная отъ печальнаго серебрянаго вѣнца Лапландскихъ горъ до кедра Ливанскаго. Когда она, подобно Сиріусу, является въ полномъ блескѣ; рождается чувство, сей камень преткновенія для нашего разума. Чувствуетъ червь въ коемъ вещество развивается болѣе, нежели въ семъ быліи, по которому онъ пресмыкается; чувствуетъ человѣкъ, въ коемъ природа развивается до послѣдней степени совершенства. И сіе то чувство есть единственный источникъ нашей дѣятельности.
Человѣкъ, въ первыя минуты бытія своего, есть еще будущій человѣкъ; впечатлѣнія рисующихся въ немъ предметовъ раждаютъ чувствованія, кои, такъ сказать, вливаются въ его природу. Но при началѣ своего поприща мы съ безпечностію переходимъ отъ чувствованія къ чувствованію. Простирается передъ нами обширный лугъ, мы смотримъ, любуемся; жалуется въ ближней рощѣ горлица, мы останавливаемся, слушаемъ; быстрая молнія браздитъ пространство воздуха, мы бросаемъ робкій взглядъ на раздраженное небо, и съ поспѣшностію скрываемся. Душа въ своемъ младенчествѣ не поражаетъ. Но, собравши потребный запасъ чувствованій, она сравниваетъ ихъ т. е. судитъ. Такимъ образомъ настаетъ извѣстная минута, и мы все повѣряемъ, изслѣдываемъ, прокладываемъ для себя собственное поприще. Такъ изъ физическаго чувства раздается чувство истины. Земля, небо, человѣкъ все становимся для насъ загадкою, и мы силимся расторгнуть завѣсу, покрывающую чело природы. Жизнь наша есть зрѣлище, на которомъ всякой дѣйствуетъ, или смотритъ. Вліяніе примѣровъ, или рука наставника устрояютъ первые шаги наши. Но когда, подобно птенцу, окрылится въ насъ собственный разсудокъ; мы вникаемъ въ свою природу и во глубинѣ сердца пишемъ для себя законы. На сей-то степени образованія является въ насъ чувство нравственности въ полномъ сіяніи. При извѣстномъ развитіи природы своей, человѣкъ съ удовольствіемъ смотритъ въ свободныя минуты на захожденіе и возхожденіе солнца; не равнодушно слушаетъ шумъ рѣки, со скалы низвергающейся и гордо подъемлетъ голову при грохотѣ грома. Такимъ образомъ съ постепеннымъ развитіемъ души показывается чувство прекраснаго, усѣвающаго цвѣтами терніе нашей жизни. Другъ мой, вотъ путь, по которому, кажется мнѣ, шествуетъ природа человѣка! И вотъ вмѣстѣ обширное поле для каждаго наставника! Взоръ нашъ, пробѣгая цѣпь безпрерывныхъ измѣненій, жаждетъ успокоиться на чемъ нибудь необходимомъ, и наставникъ долженъ бесѣдовать съ питомцемъ своимъ о великой тайнѣ — о Богѣ. Если бы природа, подобно нѣжной матери, предупреждала всѣ наши нужды; государство — милый мой, мы не имѣли бы о немъ никакаго понятія. Необходимость, исторгающая у человѣка грозное привѣтствіе: мое, остановись! заставляетъ его искать вѣрнаго убѣжища подъ кровомъ власти. Такимъ образомъ, пользуясь безопасностію въ нѣдрѣ государства, не можетъ онъ отказаться отъ жертвъ, коихъ оно требуетъ. По сему стопы юнаго гражданина должно утвердить на общественномъ поприщѣ. Наконецъ — оставить безъ призрѣнія отца, не научившаго меня честнымъ образомъ снискивать пропитанія — о Солонъ, такой жестокій приговоръ родителямъ внушило тебѣ самое благоразуміе. Бросить на произволѣ судьбы своего сына — не долженъ ли онъ будетъ сдѣлаться рабомъ, или даже злодѣемъ? Вотъ, другъ мой, главная черты воспитанія нашего! Потрудись сдѣлать на нихъ замѣчанія свои.
Евгенія не могла ограничиться такими общими сужденіями; она хочетъ войти со мною въ нѣкоторыя подробности. А что можетъ быть для меня приятнѣе бесѣды съ другомъ своимъ о такомъ важномъ для насъ предметѣ?
Я надѣюсь присылать тебѣ, по крайней мѣрѣ, содержаніе нашихъ разговоровъ.
ПИСЬМО XXVIII.
Разговоръ первый
Объ удовольствіи чувствъ.
Я. Въ надлежащей мѣрѣ удовлетворять безпокойному голосу чувствъ своихъ — мнѣ кажется, что на сіе указываетъ намъ сама природа. Ты видишь, изъ собственной нашей жизни, что, не подавляя чувствъ своихъ, можно соглашать удовлетвореніе ихъ съ самымъ строгимъ разсудкомъ.
Она. Слѣдственно по твоему мнѣнію, не надобно уклоняться отъ чувственныхъ удовольствій, которыя такъ часто увлекаютъ человѣка?
Я. Я желалъ бы до такой степени утончить способность къ чувственнымъ наслажденіямъ въ сынѣ своемъ, чтобы онъ съ живостію могъ принимать каждое приятное впечатлѣніе.— Но ты такъ задумалась! Ахъ я не мѣчу на тотъ родъ жизни, который, оглушая чувства, разстроиваетъ все тѣло. Нѣтъ и бѣдный человѣкъ, съ безпечностію бросившись подъ тѣнь дерева, вкушаетъ всѣ прелести моей роскоши.
Она. Но ты забылъ, что лишняя чувствительность можетъ подвергнуть его ужаснымъ огорченіямъ. Ты знаешь, каковъ путь жизни!
Я. Мы должны показать ему природу въ настоящемъ ея видѣ, и онъ добровольно покорится жестокой необходимости. Чѣмъ менѣе случаевъ къ наслажденію, тѣмъ живѣе мы предаемся оному; и если также перельемъ въ него тѣ чувствованія, кои насъ ставятъ выше всѣхъ перемѣнъ счастія.
Она. На вспомни, что жребій его неизвѣстенъ. Будетъ ли онъ въ состояніи переносить неожидаемые удары судьбы, при всей предполагаемой тобою въ немъ нѣжности, которую я почти бы назвала слабостію?
Я. Должно ловить улетающую минуту; но не терять въ нѣгѣ крѣпости силъ своихъ. Чтобы безъ шиповъ срывать розы наслажденія; надобно сохранить всю твердость, всю живость своего тѣла; — кто притупилъ чувства свои, хладнокровно смотритъ на всѣ очарованіи роскоши, и потрясти нервы его, можно только картинами необыкновенными.
Она. Вся крѣпость силъ и самая тонкая чувствительность — какимъ же образомъ соединить такія противоположности?
Я. Сама природа наградила Юліана нашего твердостію сложенія. Мы, съ своей стороны, должны только отвращать всѣ случаи, могущіе имѣть на него вредное вліяніе. Если бы, милая Евгенія, не рѣдко погружать его въ холодную воду; тѣло получало бы каждый разъ особенную свѣжесть. Со временемъ можно будетъ сдѣлать еще больше. Пусть онъ, лѣтомъ, въ жаркій день, бѣжитъ, съ открытою головою, за мелькающимъ вдали цвѣткомъ, или гоняется въ саду за рѣзвой бабочкой; пусть, подъ присмотромъ, ловитъ капли падающаго дождя, или бродитъ по лугу въ самую сырую погоду: онъ научится презирать перемѣны воздуха и будетъ въ состояніи безъ труда жить во всѣхъ климатахъ. Молоко, спѣлые плоды, бѣлый хлѣбъ и, для утоленія жажды, чистая вода — мнѣ кажется это самое лучшее содержаніе для нашего Юліана. Пусть онъ иногда спитъ на дернѣ, на травѣ, на мягкой, кожѣ. Такая простота, при благодѣтельныхъ слѣдствіяхъ для здоровья, въ теченіи времени можетъ имѣть выгодное вліяніе на образъ его жизни. Мы отведемъ для него въ саду особую гряду; пусть онъ самъ воздѣлываетъ ее и соберетъ плоды своей работы. Въ такихъ занятіяхъ, привыкая мало помалу къ трудамъ, онъ укрѣпитъ еще болѣе здоровые свои члены и пріобрѣтетъ новыя силы. Но вмѣстѣ должно поселить въ немъ постоянную склонность къ опрятности: тѣло, во всегдашней чистотѣ, живѣе можетъ чувствовать приятныя впечатлѣнія. Будемъ съ нѣжностію водить слабые взоры его по зелени стелющихся луговъ, по лазури неба, по холсту, кистью твоею оживляемому, и мы приучимъ его со всею тонкостію ловить прекрасныя черты въ природѣ и искуствахъ. Изъ струнъ, столь тебѣ пріятныхъ, извлекай чаще, небесная Евгенія, согласные звуки! Слухъ его, при своей нѣжности, будетъ, сколько возможно, вѣренъ. Другъ мой, не надобно оставлять въ небреженіи самаго вкуса, самаго обонянія; и имъ можно дать тонкую живость. Пусть Юлинька всегда выбираетъ для себя плоды, отвѣдываетъ своё молоко и перемѣняетъ, если оно ему не нравится. Ежели онъ возметъ ясминъ, возметъ фіалку; пусть всякій разъ ее понюхаетъ. Никогда, никогда послѣ не пройдетъ онъ безъ удовольствія по тому лугу, на коемъ ландышъ, или роза разливаютъ вокругъ себя благовоніе. Такими, или подобными, средствами, милая Евгенія, легко возможно, твердость тѣла соединить съ самою тонкою нѣжностію. Но часто кормилицы, желая остановить слезы дитяти, поражаютъ юное его воображеніе страшными картинами; такимъ образомъ поселяютъ пустую боязнь, которая, укоренившись, увлекаетъ самый разсудокъ. Подобныя угрозы для здоровья суть опасные удары грома. Но можно ли думать объ удовольствіяхъ тому, кто чувствуетъ себя нездоровымъ?
Она. Отъ чегожъ Стоики твои столько вооружаются, противъ чувственнаго наслажденія?
Я. Другъ мой, часто бросаемся мы изъ одной крайности въ другую. Безразсудная страсть къ удовольствіямъ влечетъ за собою самыя опасныя слѣдствія; но съ другой стороны человѣкъ слишкомъ строгой нравственности смотритъ съ отвращеніемъ на всѣ прелести чувственной жизни, не обнявши всѣхъ сторонъ бытія своего, онъ не видитъ, что философія его вооружается противъ природы, и чтожъ? на каждомъ шагу, и, самъ того не примѣчая, онъ измѣняетъ своимъ правиламъ. Предложи ему одно для него противное, другое приятное кушанье, не сомнѣвайся въ его выборѣ.
Она. Другъ мой, если я поняла тебя: сотворены для счастія, но должно удовлетворять требованіямъ своего тѣла, такъ, чтобъ не страдали другія стороны нашей природы; и если мы хотимъ въ полной мѣрѣ пользоваться дарами, намъ предлагаемыми, должны стараться соединить крѣпость тѣла со всею живостію.
Я. Кто идетъ противъ себя, тотъ не понимаетъ, что совершенство наше не въ томъ состоитъ, чтобы, отрѣшившись отъ чувственности, приближиться къ жителямъ неба. Нѣтъ, истинный человѣкъ., развивши до послѣдней степени силы своей природы, въ полномъ согласіи удовлетворяетъ всѣмъ ея потребностямъ. Такимъ. образомъ онъ ищетъ совершенству въ предѣлахъ человѣчества.
ПИСЬМО XXIX.
Разговоръ вторый
О чувствѣ истины.
Она. Другъ мой, и ты думаешь, что дитя не можетъ мыслить въ первыя минуты своей жизни.
Я. Несравненная Евгенія, вообрази, что ты лишена всѣхъ чувствованій; скажи, можетъ ли мысль, въ семъ состояніи, озарить тебя лучемъ своимъ? Огонь жжетъ — какъ знать это Юліану нашему, ежели онъ не увѣрится жестокимъ опытомъ?
Она. Но крикъ его не доказываетъ ли, что дитя судитъ въ нѣдрѣ самой слабости?
Я. Крикъ сей есть одно слѣдствіе неприятнаго чувствованія. Тронь, струну гитары своей, и она отвѣтитъ тебѣ звукомъ
Она. Когдажъ, думаешь ты, раздается смыслъ?
Я. Внѣшніе предметы, дѣйствуя на насъ, оставляютъ впечатлѣнія, кои проходя посредствомъ нервовъ, непонятнымъ для насъ образомъ, возбуждаютъ чувствованія во глубинѣ нашей природы. Если мы собрали уже извѣстный запасъ чувствованій; то начинаемъ замѣчать самыя отношенія между ними. Вотъ минута, въ которую открывается смыслъ въ человѣкѣ!—
Она. Въ самомъ дѣлѣ, можно понять, какъ изливается смыслъ изъ своего источника: мы чувствуемъ самыя отношенія впечатлѣній между собою. Но чувствуемъ — какимъ образомъ?— Какъ впечатлѣніе оставляетъ въ насъ слѣды свои? Ахъ, милый Эрастъ, сколь далеко увлекъ ты свою Евгенію! Мы такъ привыкли наслаждаться жизнію безъ таинствъ философіи!
Я. Можно только полагать, что чувствованіе есть слѣдствіе высшаго развитія природы; но оно покрыто еще слишкомъ мрачною завѣсою. Первые лучи смысла возвѣщаютъ въ насъ чувство истины. Настаетъ время, въ которое все возбуждаетъ, все питаетъ наше любопытство, и мы силимся разрѣшить безпрестанно умножающіяся сомнѣнія.
Она. Но, другъ мой, достигаютъ ли смертные святилища истины? Не то же ли она для насъ, что крылатое счастіе?
Я. Безъ сомнѣнія, есть истина; но гдѣ храмъ ея? Взоръ нашъ ищетъ его всюду, и нигдѣ не можетъ остановиться. Если бы собрать всѣ мнѣнія, такъ называемыхъ философовъ: какое бы услышала ты разногласіе! Между тѣмъ никто не сомнѣвается, что должна быть одна истина, уловить первые образы веществъ, узнать, какими путями сочетавались онѣ, или раздѣлялись, при благоприятствующихъ имъ обстоятельствахъ, и окинуть всѣ стороны вселенной. вотъ какъ истина, подобно солнцу, должна бы открыться глазамъ нашимъ въ полномъ сіяніи. Тогда одинъ бѣглый взглядъ на постепенное развитіе природы покажетъ, какъ физическая вселенная подаетъ руку нравственной. Всѣ науки слились бы тогда въ одну занимательную Исторію вселенной.
Она. Ты восхищаешь меня своею мечтою; но какъ проникнуть завѣсу, которая скрываетъ отъ насъ источникъ истины?
Я. Два пути ведутъ человѣка къ ея святилищу; умозрѣніе и опытность. Большая часть избираетъ первой; потому что онъ короче послѣдняго. Но кто не хочетъ сдѣлать ни одного невѣрнаго шагу, тотъ себѣ пролагаетъ путь опытностію. Одни, ничего не зная, думаютъ, что они все знаютъ; другіе ступаютъ со всею осторожностію, безпрестанно останавливаются и принимаютъ только истины очевидныя.
Она. Но, другъ мой, путемъ опытности можно обнять природу въ настоящемъ ея видѣ; между тѣмъ догадки наши проливаютъ свѣтъ на начало и конецъ міра.
Я. Правда, мы противъ воли устремляемъ взоръ свой на мракъ, который покрываетъ первыя минуты и будущую судьбу вселенной; но, къ сожалѣнію, кругъ нашего зрѣнія слишкомъ ограниченъ. Въ глазахъ нашихъ, все носитъ на себѣ печать истины, что въ полной мѣрѣ удовлетворяетъ нашему смыслу. По сему, сколько людей, столько системъ и философій. Сужденія наши тѣмъ правдоподобнѣе, чѣмъ онъ согласнѣе съ природою. Такимъ образомъ, чему хотимъ дать названіе истиннаго въ отношеніи къ намъ, долженъ рѣшить смыслъ, развившійся до надлежащей степени.
Она. Мы употребимъ всѣ усилія, милый Эрастъ, образовать душу свою его Юліана.
Я. Какъ скоро онъ укрѣпится; мы не примѣтнымъ для него самаго образомъ научимъ его читать и писать; будемъ вмѣстѣ съ нимъ чертить геометрическія фигуры. Но смыслъ, подобно зарѣ, прольетъ въ немъ примѣтный свѣтъ на предметы; вотъ минута посвятить его таинствамъ природы. Пусть онъ проходитъ лѣстницу существъ, которая, начинаясь во прахѣ, оканчивается человѣкомъ пусть открываетъ, какимъ образомъ первыя вещества, въ быстрой игрѣ своей, производятъ длинную цѣпь явленій, которая служитъ для насъ столь любопытною загадкою; пусть наконецъ — узнавши прежде всѣ способы считать и измѣрять — разсматриваетъ вселенную со стороны пространства и времени. И когда онъ; сими стезями, научится бесѣдовать съ Духомъ природы; въ счастливыя минуты, разумъ его, на крылахъ мечтаній, будетъ обтекать всѣ концы вселенной. Начавши такимъ образомъ воспитаніе его съ физической стороны, кончимъ нравственною.
ПИСЬМО XXX.
Разговоръ третій
О чувствѣ справедливости.
Я. Такъ, милая Евгенія; нося на себѣ названіе существа, отдѣльнаго, человѣкъ можетъ дѣлать, все, что ему угодно.
Она. И отнять у слабаго послѣдній кусокъ хлѣба, или даже наложить на него постыдныя цѣпи рабства?
Я. Но не должно забывать, что и другой пользуется такою же независимостію. Посему если не хотимъ, подобно враждебнымъ кометамъ, безпрестанно угрожать другъ другу взаимною гибелью;. то мы должны столько ограничить свободу свою чтобы отъ насъ не страдали другіе.
Она. Такъ мы можемъ жить какъ намъ хочется, лишь бы только никто не жаловался на наши поступки?
Я. Ежели я кого нибудь обижаю; мнѣ скажутъ: остановись, ты вышелъ изъ своихъ предѣловъ.
Она. Но, если, милый другъ, въ нашей природѣ чувство правосудія точно тоже, что чувство истины?
Я. Изъ источника чувствованій истекаетъ смыслъ самъ собою, такъ изъ глубины смысла раждается чувство правосудія. Какъ скоро человѣкъ вникнетъ въ отношенія къ подобнымъ себѣ; противъ воли начертываетъ себѣ кругъ, въ которомъ ему должно дѣйствовать. Еслижъ когда и преступитъ положенныя имъ границы; естественно онъ терпитъ всю жестокость собственныхъ упрековъ; ибо нарушилъ то, что самъ положилъ себѣ закономъ въ нѣдрѣ своего сердца.
Она. Но всякой ли чувствуетъ важность нарушенія правъ себѣ подобнаго? Есть люди, кои тщеславятся такими поступками.
Я. Неоспоримо, милая Евгенія, что не всѣ одинакими глазами смотрятъ на права человѣка, но это еще не доказываетъ, что въ насъ нѣтъ чувства правосудія. Дикой съ яростью нападаетъ на своего неприятеля и гордится добычею, которую приноситъ въ нѣдро своего семейства; но и онъ чувствуетъ невольный трепетъ при одной мысли обидѣть кого нибудь изъ своего круга. Ежели чувство правосудія не достигаетъ въ каждомъ до одинаковой степени, это значитъ только то, что смыслъ нашъ, при разныхъ обстоятельствахъ, развивается различнымъ образомъ.
Она. Такъ по твоему мнѣнію, человѣкъ, по природѣ своей, болѣе склоненъ къ миру, нежели къ раздорамъ?
Я. Враждебныя или тихія чувствованія преимущественно развиваются въ человѣкѣ отъ обстоятельствъ, въ которыхъ онъ живетъ; ибо все въ немъ, кромѣ его самаго, приобрѣтенное: мы раждаемся не Говардами, но и не Тимонами, а приближаемся къ тѣмъ, или другимъ только временемъ.
Она. Между тѣмъ если взять раздоры, кои свирѣпствуютъ между людьми, и согласіе, которое такъ рѣдко ихъ соединяетъ; можно ли спрашивать, на которой сторонѣ будетъ перевѣсъ.
Я. Милый мой другъ,— нельзя слишкомъ вооружаться противъ человѣка. Слабость естества нашего скрываетъ сѣмена несогласія въ собственномъ нѣдрѣ. Впрочемъ еслибы природа щедрою рукою расточала свои богатства….
Она. Природа всѣмъ предлагаетъ свои сокровища; бери и наслаждайся.
Я. Правда, природа никому не говоритъ: вотъ твое! Всякой можетъ свободно пользоваться тѣмъ, что ему случай доставитъ. По по сему-то самому никто, по всей справедливости, не въ состояніи сказать другому: остановись, это мое!
Она. Какъ! Я прихожу прежде, беру; ктожъ можетъ отнять у меня?
Я. Человѣкѣ.
Она. Но по какому праву?
Я. По какому ты сама взяла, милая Евгенія!
Она. Ежели я употребила даже труды свои?
Я. Возьми, скажутъ, если хочешь, свои труды; но раздѣли съ нами то, на что мы имѣемъ равное съ тобою право.
Она. Напротивъ мы видимъ, что собственность — священное дѣло между людьми.
Я. Общество кладетъ печать согласія и собственность въ первый разъ дѣлается законною.
Она. Но можно положить условія и внѣ общества.
Я. Ктожъ будетъ защищать такія условія?
Она. Совѣсть.
Я. Какъ обуздать ей жадную бѣдность! Но тутъ еще не все! Приходитъ сосѣдъ, который насъ несравненно сильнѣе; и гдѣ жъ договоръ нашъ? Разрушенъ, какъ воздушный замокъ.
Она. Цѣлыя тысячи могутъ составить твердый союзъ между собою.
Я. Ктожъ поручится, что никто изъ круга своихъ не будетъ преступать, ни общихъ, ни частныхъ условій?
Она. Приговоръ всѣхъ членовъ союза можетъ обуздать тѣхъ, кои нарушатъ права другаго.
Я. Но не правда ли, другъ мой, что тогда уже будетъ существовать самое общество? Союзъ людей, подъ вліяніемъ власти, для вѣрнѣйшей безопасности — не есть ли это государство?
Она. Но уже ли внѣ общества совсѣмъ невозможное дѣло приобрѣсти законную собственность?
Я. Въ самомъ государствѣ мое становится неприкосновеннымъ только для тѣхъ, кои живутъ подъ одними со мною законами. Для членовъ другаго общества, въ особенности для толпы дикихъ, собственность наша ни мало не составляетъ священнаго предмета. Еслижъ хотимъ вообразить законное во всѣхъ отношеніяхъ владѣніе, мы должны представить себѣ согласіе всѣхъ существъ, которыя могутъ имѣть въ немъ какое нибудь участіе. Государство, милая Евгенія, обезпечиваетъ нашу собственность и вмѣстѣ ограждаетъ насъ самимъ щитомъ своимъ; ибо въ состояніи внѣобщественномъ человѣкъ, можетъ самъ сдѣлаться добычею насилія. Приятно мечтать о всеобщей независимости. Но человѣкъ, по природѣ своей, стоитъ выше другихъ животныхъ; проникая въ будущее, онъ не можетъ ограничить желанія одною настоящею минутою. Такимъ образомъ противъ воли говоритъ: это мое, и бросаетъ пламя вѣчнаго раздора. Притомъ жить внѣ Государства не значитъ еще быть истиннымъ сыномъ природы: Только тотъ можетъ удостоиться сего названія, кто, достигши послѣдней степени совершенства, въ полной мѣрѣ наслаждается своею жизнію. А дикой?..
Она. Въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ болѣе находитъ выгодъ подъ вліяніемъ власти, если бы только не долженъ былъ жертвовать безопасности свободою! Мы столько уже связаны между собою, что всякой на мѣстѣ Робинсона, почелъ бы себя во гробѣ.
Я. По природѣ своей, человѣкъ не можетъ довольствоваться однимъ собою. Другъ мой, одинъ полъ противъ воли стремится къ другому, и супругъ не можетъ безъ сожалѣнія оставить своей подруги. Плоды взаимной нѣжности соединяютъ ихъ еще тѣснѣе. Добронравный сынъ раздѣляетъ радость и печаль своего родителя и взаимно терпятъ. Такимъ образомъ мало помалу раждается значущее общество. Но часто сосѣди, и нерѣдко даже свои, нарушаютъ спокойствіе, такъ, что всякой съ заботою думаетъ, о прочныхъ мѣрахъ оградить себя безопасностію. Наконецъ, чтобы вѣрнѣе дѣйствовать противъ внѣшнихъ и внутреннихъ неприятелей, каждый, покоряется общей волѣ, которой участокъ составляетъ и его воля.
Она. Слѣдственно всякой имѣетъ право быть членомъ верховной власти; но мнѣніе одного получаетъ всю важность отъ общаго согласія?
Я. Милая Евгенія, по произхожденію люди всѣ равны. Такимъ образомъ, если, хотимъ представить себѣ начало государства, безъ сомнѣнія мы должны думать, что люди, раздѣляя власть, между собою, всѣ вмѣстѣ составили, одного верховнаго, правителя. По сему одинъ народъ имѣетъ право писать законы.— Управленіе по нимъ — можетъ онъ предоставить государю, или знатнѣйшимъ гражданамъ, или самъ будетъ пользоваться вмѣстѣ законодательною и исполнительною властію.
Она. Кто бы ни управлялъ, все равно; лишь бы всякой былъ доволенъ. Несчастіе только, ежели верховный правитель употребляетъ во зло свое могущество.
Я. Верховный правитель можетъ поступать по волѣ своей. Мы добровольно уступили верховную власть и не должны уже дѣлать ему никакихъ препятствій. Ежели всѣ вмѣстѣ утверждаютъ какое нибудь вредное постановленіе; общество, безъ сомнѣнія, страждетъ; но никто не ожесточается: потому что всякой долженъ на себя жаловаться.
Она. Но перевороты въ государствахъ, часто сопровождаемые ужасными явленіями, не подлежатъ ли рѣшенію постороннихъ державъ?
Я. Одинъ народъ столько же мало зависитъ отъ другаго, какъ въ внѣобщественномъ состояніи одинъ человѣкъ отъ другаго. Такимъ образомъ тѣ перевороты, коими не нарушаются постановленія другихъ государствъ, не подлежатъ ихъ участію. Сей независимости державы обязаны всѣмъ, что составляетъ ихъ силу и славу; потому что при вліяніи постороннихъ государствъ, зависть стремилась бы къ низпроверженію въ нихъ всего лучшаго. Но съ другой стороны, естественная свобода, въ которой живутъ народы, есть источникъ вѣчной ихъ неприязненности и всѣхъ ужасовъ войны.
Она. Нельзя ли, другъ мой, самымъ народамъ обезпечить себя въ столь опасномъ состояніи? Сколько пало обширныхъ царствъ отъ руки сильнаго!
Я. Вѣчный миръ — что можетъ сравниться съ сею мечтою чувствительнаго сердца? Но если представить всѣ слабости человѣка; противъ воли жестокой вздохъ вырвется изъ груди. Впрочемъ — не потушить — но по крайней мѣрѣ можно бы уменьшить пламя раздоровъ. Ежели бы всѣ государства, подобно своимъ членамъ, согласились покориться верховной власти; почему бы не составить грознаго суда, подобнаго Греческому Совѣту? Громъ мщенія, или лучше, правосудія поражалъ бы того, кто бы дерзнулъ нарушить общее спокойствіе. Но для сего потребно самое строгое равновѣсіе между царствами. Одинъ народъ получитъ преимущество передъ другими, и все погибнетъ невозвратно.
Она. Послѣ этаго разговора у меня въ памяти осталось, что всякой можетъ поступать по своей волѣ, не обижая впрочемъ другаго. Внѣ общества каждую минуту должно опасаться жадности сильнѣйшаго; и человѣкъ по необходимости вступаетъ въ государство, гдѣ плоды трудовъ его становятся законною собственностію. Здѣсь онъ долженъ уже каждый шагъ свой повѣрять съ общими законами, въ которыхъ впрочемъ участвовалъ собственный его голосъ. Каждый народъ, подобно одному человѣку, пользуется естественною свободою; по сему и можетъ предпринимать все, чтобы ни льстило его видамъ. Такимъ образомъ вѣчное несогласіе раздираетъ всѣ царства земныя. Одна страшная, но законная власть, могла бы предупреждать болѣе, или менѣе такое неустройство. Поняла ли тебя твоя Евгенія? Ахъ, мой милой, какъ скоро Юліанъ нашъ будетъ въ состояніи разумѣть свои отношенія къ подобнымъ себѣ; безпрестанно будемъ внушать ему, чтобы онъ съ благоговѣніемъ, смотрѣлъ на права другаго и тогда даже, когда могъ бы нарушить ихъ не опасаясь никакаго отмщенія.
ПИСЬМО XXXI.
Разговоръ четвертой,
О чувствѣ добродѣтели.
Она. И ты думаешь, что самый порочный человѣкъ можетъ носить названіе справедливаго?
Я. Никого не обижать — не вся ли тутъ справедливость, милая Евгенія? Ты многихъ найдешь, у коихъ небесная улыбка на устахъ и весь адъ во глубинѣ души. Дай имъ полную власть, и тысячи падутъ жертвами ихъ самолюбія, между тѣмъ какъ назвать ихъ несправедливыми? Они никогда не нарушали правъ другаго. Впрочемъ я согласенъ съ тобою, что Аристидово правосудіе можетъ быть основаніемъ добродѣтели.
Она. И такъ чувство правосудія есть вмѣстѣ источникъ добродѣтели?
Я. Нѣтъ, нѣтъ! Но безъ правосудія невозможно быть добродѣтельнымъ. Если человѣкъ, начавши разумѣть свои обязанности, захочетъ вмѣстѣ исполнять ихъ съ душевнымъ расположеніемъ; — вотъ знакъ, что, развивается въ немъ чувство добродѣтели! Такимъ образомъ оно раждается съ возникающимъ разсудкомъ.
Она. Ахъ, другъ мой, посмотри, въ какимъ участіемъ дѣти подаютъ бѣдному милостыню: а разсудокъ въ нихъ еще во все не раскрылся.
Я. Неоспоримо, несравненная Евгенія, что дѣти иногда поражаютъ своими поступками. Но не правда ли, что онѣ дѣлаютъ все большею частію по одному подражанію? Ежели сердце, ихъ начинаетъ питать, благородныя чувствія, это значитъ уже, что слабый лучь собственнаго разсудка озаряетъ ихъ душу. Но можетъ ли дитя вознестись до той божественной страсти, которая влечетъ насъ къ поступкамъ, основаннымъ на чистой нравственности? Добродѣтель безъ знанія — для меня не добродѣтель.
Она. По чемужъ знающіе люди ведутъ себя большею частію не слишкомъ строго?
Я. Лучи солнца, милый другъ не всѣ предметы проникаютъ;съ одинаковою силою. Тоже самое свѣтъ разсудка въ отношеніи къ нашему сердцу. Должно имѣть потребное разположеніе, чтобы съ пользою принять откровенія разума. Впрочемъ всѣ, кои не тщетно углублялись въ свою природу, сіяютъ, подобно звѣздамъ, въ Исторіи человѣка. Взоръ наблюдателя, безъ сомнѣнія, находитъ пятна въ сихъ свѣтилахъ: но люди не Боги.
Она. Самые обыкновенные умы часто возстаютъ противъ поведенія великихъ геніевъ.
Я. Посредственный человѣкъ, Евгенія, можетъ принять за соблазнъ то, чтобы, находясь на высшей степени образованія, онъ считалъ для себя должностью. Но мы слишкомъ ошибемся, если о добродѣтели будемъ судить по однимъ поступкамъ. Пробѣги всѣ концы земли; смотри, какъ дѣйствуютъ люди: одинъ благоговѣетъ передъ тѣмъ, что другой отвергаетъ съ ужасомъ. И могутъ ли всѣ держаться однихъ и тѣхъ же правилъ? Нѣтъ, наши мнѣнія и поступки зависятъ отъ обстоятельствъ. И такъ добродѣтель должно цѣнить по однимъ чувствованіямъ т. е. по готовности поступать всегда согласно съ природою, или, что все равно, съ разсудкомъ. Посему въ самомъ бездѣйствіи можно быть образцомъ добродѣтели.
Она. И такъ добродѣтель — если принять ее въ твоемъ смыслѣ должна измѣняться со степенью просвѣщенія.
Я. У всякаго, ежели позволено такъ выразиться, своя добродѣтель. Но сіе различіе исчезаетъ въ отношеніи къ нашему сердцу. Добродѣтельный въ ослѣпленіи своемъ можетъ обмануться блестящею наружностію самаго ужаснаго злодѣянія; но онъ увлекается видомъ добра, и потому великъ даже въ паденіи своемъ. Между тѣмъ длинный рядъ достойныхъ поступковъ доставитъ ли мнѣ имя добродѣтельнаго, если сердце мое ли мало въ нихъ не участвовало? Неоспоримо, что добродѣтель въ дикомъ показываетъ нѣчто грубое, даже звѣрское. Во всемъ блескѣ можетъ она явиться тогда только, какъ человѣкъ до послѣдней степени разовьетъ всѣ стороны своей природы: цѣлыя тысячи ошибаются какъ въ томъ, будто мы ближе всего къ природѣ въ нѣдрѣ грубости, такъ и въ томъ, будто добродѣтель состоитъ въ безпрерывныхъ жертвахъ на счетѣ чувственности. Нѣтъ, она не должна подавлять нашихъ наклонностей, иначе мы пойдемъ противъ самой природы.
Она. Но всякой ли можетъ, другъ мой, быть добродѣтельнымъ по одному побужденію сердца?
Я. Если представить, какъ дорого цѣнятъ люди мнѣніе другихъ; можно подумать, что всѣ благородныя чувствія раждаются въ кругу общежитія. Но между тѣмъ понятіе о добродѣтели не умираетъ, подобно обыкновеніямъ, вмѣстѣ съ вѣками. О, безъ сомнѣнія, она не зависитъ отъ однихъ обстоятельствъ! Блестящая награда по ту сторону гроба есть конечно сильное побужденіе для слабости нашей. Но возьми, другъ мой,— человѣка, которой исполняетъ должности свои по одному разположенію сердца; сколъ онъ великъ передъ тѣмъ, кто все дѣлаетъ только по видамъ корысти! Истинное побужденіе слѣдовать всегда правиламъ разсудка скрывается во глубинѣ нашей природы. Я преступаю свою обязанность, и противъ воли самъ себя наказываю; исполняю свято долгъ свой, и вкушаю душевное удовольствіе. Но не льзя думать съ Кантомъ, что добродѣтель должна отрѣшиться отъ всѣхъ побужденій сердца; независимость отъ чувствованій не можетъ быть удѣломъ человѣка.
Она. Безъ сомнѣнія, какъ возможно выполнять со всемъ усердіемъ то, въ чемъ я не принимаю никакаго участія? И побѣжитъ ли кто нибудь поддержать камень, которой съ утеса катится въ пропасть? По крайней мѣрѣ, безъ чувствительности мы были бы слишкомъ хладнокровны, когда, бы должно было несчастному подать руку помощи. Но чегожъ, другъ мой, требуетъ отъ насъ добродѣтель?
Я. Скрывая во глубинѣ сердца побужденія свои, она является въ образѣ нашей жизни. Истинно добродѣтельный человѣкъ, возвышаясь надъ всѣми предразсудками, слѣдуетъ одной природѣ, которая есть источникъ и вмѣстѣ конецъ всѣхъ нашихъ дѣйствій. Принимая непритворное участіе въ судьбѣ человѣчества, онъ всегда споспѣшествуетъ, если можетъ, истиннымъ выгодамъ каждаго себѣ подобнаго; въ противномъ случаѣ, по крайней мѣрѣ, жертвуетъ ему самымъ пламеннымъ своимъ желаніемъ.
Она. О, безъ сомнѣнія, счастливы тѣ, кои посвящаютъ жизнь свою одной добродѣтели!
Я. Почти всѣ такъ говорятъ; но правда ли это? Можетъ ли наслаждаться добродѣтельный человѣкъ подъ жестокимъ бременемъ мученія? Неоспоримо, что безъ добродѣтели нѣтъ полнаго блаженства: ибо безъ ней нѣтъ согласнаго удовлетворенія всѣмъ потребностямъ природы. Но одна добродѣтель. Прибавь къ ней цвѣтущее здоровье, достатокъ, свободу, образованный умъ, тонкій вкусъ, любовь и дружбу.
Она. Но добродѣтельный имѣетъ что то божественное.
Я. При самыхъ блестящихъ достоинствахъ, человѣкъ безъ добродѣтели слишкомъ далекъ отъ своего совершенства.— Всѣми силами, несравненная Евгенія, будемъ отвращать отъ нашего Юліана, что можетъ имѣть вредное вліяніе на раждающуюся въ немъ душу. Мало по малу разовьется въ немъ собственный разсудокъ и прольетъ свѣтъ на его обязанности: тогда мы откроемъ ему самыя основанія тѣхъ правилъ, кои навыкъ долженъ непримѣтно начертить въ его сердцѣ.
Она. Въ насъ есть чувство добродѣтели, которое развивается вмѣстѣ съ разсудкомъ. Самая добродѣтель составляетъ уже нѣкоторымъ образомъ навыкъ поступать всегда согласно съ назначеніемъ человѣчества. Съ нею впрочемъ мы не родимся…. Кромѣ естественнаго, врожденнаго разположенія, примѣры, воспитаніе — тысячи обстоятельствъ поселяютъ ее въ душѣ дитяти. Когда Юлинька достигнетъ зрѣлыхъ лѣтъ; наше дѣло — довершить то, что начнетъ сама природа. Но зараждай въ немъ небесную страсть ко всему доброму; какъ не показать вмѣстѣ, что должно считать Истинно добрымъ?
Я. Все чего требуетъ совершенное согласіе, такъ сказать, развившейся природы — что можетъ быть другое для насъ истинно добрымъ? Посему то добродѣтель и не должна вѣчно бороться съ чувствами; нѣтъ, она должна только содержать ихъ всегда въ должныхъ предѣлахъ.
ПИСЬМО XXXII.
Разговоръ пятый
О чувствѣ красоты.
Она. Не понимаю, За чѣмъ ты, послѣ чувства добродѣтели, начинаешь еще говорить о какомъ-то чувствѣ красоты?
Я. Другъ мой! Оно, въ постепенномъ развитіи ума, составляетъ послѣднюю, высочайшую степень. Оно, подобно какъ совѣсть сокрыто въ душѣ каждаго.
Она. Это для меня совершенно ново. Изъ прежнихъ твоихъ разговоровъ я узнала, что чувство истины: чувство правосудія и чувство добродѣтели есть одно и тоже, только въ разныхъ степеняхъ въ отношеніи къ разнымъ, предметамъ. Какую же степень долженъ занимать разумъ, чтобы родилось въ человѣкъ чувство красоты?
Я. Человѣкѣ всегда примѣняетъ природу, внѣ его находящуюся, къ самому себѣ. Воображеніе воспламеняетъ умъ нашъ, возноситъ, такъ сказать, надъ міромъ, заставляетъ его созидать какую нибудь Аркадію, изгоняетъ оттуда все несовершенное… Съ сей минуты въ первый разъ открывается. въ человѣкъ стремленіе къ творчеству, и здѣсь начинается то, что я называю чувствомъ красоты.
Она. Можно ли назвать чувство сіе всеобщимъ? Мнѣ кажется, оно составляетъ случайную наклонность нѣкоторыхъ людей.
Я. Если ты не сомнѣваешься, что чувство добродѣтели, или истины есть всеобщее,— то должно согласиться на сіе изъ разсужденіи чувства красоты. Только люди не одинаково представляютъ себѣ красоту, одному нравятся Софокловы трагедіи, другому Китайскія тѣни, что, кажется, и заставило тебя сдѣлать послѣднее, замѣчаніе.
Она. Но по самому различію сихъ мнѣній, не должно считать чувства красоты всеобщимъ, подобно чувству истины или добродѣтели.
Я. И добродѣтель, другъ мой, не у всѣхъ одно и тоже значитъ. Есть состоянія людей, въ коихъ обманъ, притворство считаются добродѣтелями. Развитіе ума очищаетъ понятіе объ ней.
Она. Если мы примемъ сіе чувство за всеобщее; то, должны будемъ сыскать такую красоту, которая бы для всѣхъ оставалась красотою — но возможно ли это?
Я. По чемужъ не согласиться, что предметъ, удовлетворяющій всѣмъ требованіямъ образованнаго человѣка, непривязаннаго къ нему ни страстію, ни обстоятельствами, ни нуждою,— всегда останется прекраснымъ?
Она. Но мы знаемъ образованныхъ людей, которые очень часто ошибаются въ сужденіи о красотѣ.
Я. По тому, что они въ требованіяхъ своихъ совѣтуются съ однимъ разсудкомъ, который слишкомъ холодный судія въ подобныхъ обстоятельствахъ. Одинъ вкусъ долженъ произносить приговоръ о прекрасномъ.
Она. Но что мнѣ думать о вкусѣ?
Я. Вкусъ, способность души столь сложная, что трудно опредѣлить его. Чувствительность его основаніемъ, воображеніе питаетъ его, а разсудокъ служитъ ему руководителемъ, но не въ видѣ строгаго наставника, а какъ другъ опытный, часто снисходительный къ маленькимъ слабостямъ нѣжнаго питомца своего. Гдѣ недостаетъ одной изъ сихъ способностей; тамъ нѣтъ истиннаго вкуса. Одна чувствительность есть слабость, одно воображеніе буйство, одинъ разсудокъ мертвая холодность: та трогается всѣмъ поразительнымъ, другое воспламеняется отъ всего чрезвычайнаго, а третій довольствуется пустою точностію.
Она. Кудажъ долженъ устремляться взоръ нашъ, чтобы встрѣтить ту красоту, о которой говоришь ты? Не правда ли, что она заключена въ одной очаровательной области изящныхъ искуствъ?
Я. Какая не справедливость, другъ мой! Думала ли ты когда нибудь, что добродѣтель живетъ въ однихъ великолѣпныхъ чертогахъ? Не чаще ли мы встрѣчаемъ ее подъ смиренною кровлею? Также и красота; вся природа исполнена ею. Царство ея оканчивается тамъ, гдѣ пресѣкаются самыя мысли; оно теряется въ безконечности. О, одинъ этотъ сводъ, усѣянный міріядами звѣздѣ, можетъ спорить со всѣми искуствами! Когда мы останавливаемъ взоръ свой на стелющейся зелени луговъ, на зыблющейся лазури неба, на кипящемъ водопадѣ: остается ли еще чего желать воображенію? Какъ часто сама ты, при сихъ явленіяхъ, восклицала въ избыткѣ чувствѣ своихъ: какъ это прекрасно, другъ мой! Такъ, милая Евгенія, природа источникъ красоты. Область изящныхъ искуствъ — живопись, ваяніе, музыка, мимика и, душа всѣхъ ихъ, поэзія — не что иное, какъ галлерея знатока, любителя прекраснаго; онъ собралъ лучшія произведенія во всѣхъ родахъ. Комужъ онъ обязанъ своимъ сокровищемъ? Великому художнику — природѣ. И опустѣла ли эта обширнѣйшая рабочая, гдѣ, въ тѣни кажущагося безпорядка, остались, можетъ быть, превосходнѣйшія произведенія? Ты видишь, что я не унижаю прекраснаго въ искуствахъ, не называю его копіею, подобно многимъ: искуства, заимствуясь природою, не рабски подражаютъ ей; часто усовершаютъ ея произведенія: но природа имѣетъ тысячу цѣлей, а они одну — удовлетвореніе вкусу.
Она. Ты столько мнѣ открылъ вдругъ предметовъ, что я не знаю, на чемъ остановить свое вниманіе» Что же назвать, мнѣ прекраснымъ, при разнообразіи впечатлѣній? Одно меня плѣняетъ, другое заставляетъ благоговѣть, иное возбуждаетъ во мнѣ странное удовольствіе, которое обнаруживается невольнымъ смѣхомъ. Я теперь совершенно теряюсь. Какое впечатлѣніе надобно цѣнить выше, чтобы не ошибиться въ сужденіи о красотѣ?
Я. Ты еще не начислила всѣхъ видоизмѣненій прекраснаго: они безконечны. Прекрасное я вижу и въ улыбающейся долинѣ, и на мрачныхъ утесахъ, я его слышу въ громахъ, потрясающихъ вселенную, и въ журчаніи чистаго источника. Красота и въ высокомъ и въ комическомъ. Но она вездѣ одна, подобно добродѣтели. Истинно прекрасное во всѣхъ случаяхъ одинаковую должно имѣть цѣну. Посмотри, Евгенія, на картину восходящаго солнца, остановись на скалѣ, вдавшейся въ пучину бурнаго моря, успокой взоръ свой на бархатномъ берегу потока — сравни произведенныя въ тебѣ впечатлѣнія, и скажи, желала ли бы ты въ самую минуту наслажденія промѣнять одно изъ нихъ на другое? Державинъ или Мольеръ, Виргилій или, Жуковскій — равно для меня велики: потому что одна сіяетъ на нихъ печать — печать Генія.
Она. Какія же употребимъ мы средства, чтобы дать истинное направленіе вкусу сына нашего? Мнѣ кажется, онъ лишится приятнѣйшихъ наслажденій въ жизни, если мы пренебрежемъ образованіемъ сей удивительной способности души.
Я. Будемъ слѣдовать только за природою, Евгенія. Простота и умѣренность въ пищѣ дѣлаютъ тѣло нѣжнымъ. Отъ сего самая душа живѣе приемлетъ всѣ впечатлѣнія. Сначала будемъ представлять ему однѣ приятныя картины природы, чтобы онѣ навсегда остались основаніемъ его вкуса. Когда воображеніе нѣкоторымъ образомъ созрѣетъ въ немъ, постараемся его ввести и въ очаровательную, по твоему выраженію, область изящныхъ искуствъ. Онъ будетъ судить о произведеніяхъ ихъ всегда по сравненію, съ природою.
ПИСЬМО XXXIII.
Разговоръ шестый
Вѣра въ Бога.
Я. Представь, несравненная Евгенія, какое неизъяснимое удовольствіе прольется въ нѣжное сердце нашего Юліана, когда мы однимъ словомъ успокоимъ любопытный его умъ, разрѣшимъ задачу міра, труднѣйшую задачу; снимемъ завѣсу съ таинственной, предѣломъ жизни отдѣленной, будущности, куда вдругъ устремятся всѣ пламенныя его желанія!
Она. О, мой другъ! Я чувствую, что съ этой минуты все существо его перемѣнится, и утѣшительная вѣра откроетъ ему тотъ совершенный міръ, около котораго легкое воображеніе его прежде блуждало; Но — если онъ пробѣжитъ мыслію по всему лицу земли, устремитъ недовѣрчивый взоръ на различныя мнѣнія вѣковъ протекшихъ.
Я. Не станемъ унижать въ глазахъ его Сократовъ и Катоновъ. Нѣтъ, мой другъ! Переходъ отъ истинной привязанности къ презрѣнію такихъ людей невозможенъ, и столь опасенъ, что можетъ родить недовѣрчивость къ истинѣ и Совершенное безвѣріе. Покажемъ Юліану эту постепенность въ образованіи человѣчества, которая вмѣстѣ исполнитъ его благоговѣнія къ симъ великимъ умамъ и увѣритъ въ преимуществѣ ученія Мессіи передъ ихъ ученіемъ.
Она. Какъ же можно, не измѣнивъ истинѣ, оправдать въ глазахъ его всѣ другія вѣры?
Я. Разумъ ихъ оправдываетъ. Религія произошла изъ человѣческой природы; человѣкъ отсвѣчивается въ своихъ богахъ, говоритъ одинъ философъ. Такимъ образомъ не только время, самое мѣсто нѣкоторымъ образомъ будетъ оправдывать ихъ. Перенесись, Евгенія, въ тѣ времена, когда люди съ робостію еще взглядывали на сей сводъ, усѣянный милліонами свѣтилъ, страшась, чтобы небесный огнь не истребилъ ихъ; когда они съ изумленіемъ находили сокровища земли: могли ль они, даже смѣли ли они что нибудь боготворить другое? Встрѣтишь ли ты на сей точкѣ ихъ образованности тотъ отважный умъ, который рѣшительно различаетъ преходящее отъ постояннаго, условное отъ необходимаго? Къ тому жъ, Евгенія; любишь ли ты свое отечество?
Она. Конечно, и можно ль не любить отечества?
Я. Что заставляетъ тебя любить его?
Она. Все: я въ немъ родилась, воспитывалась, вкусила всѣ радости жизни, привыкла дышать этимъ воздухомъ и, кажется, не могу дышать другимъ счастлива подъ властію мудрыхъ его законовъ, однимъ словомъ: что внѣ отечества, то, кажется, несвойственно моей природѣ.
Я. Вотъ другая причина, которая заставляла племена земныя предпочитать грубую вѣру отцевъ своихъ просвѣщенному ученію Евреевъ и Христіянъ. Съ каждымъ столѣтіемъ исчезаетъ какое нибудь суевѣріе. Но усилія фанатиковъ ускорить преждевремянно ходъ природы, оросили землю человѣческою кровію, и они сами втайнѣ, можетъ быть, оплакивали бѣдственныя свои покушенія.
Она. По крайней мѣрѣ надобно будетъ въ настоящемъ видѣ показать ему картину нынѣшняго состоянія вѣроисповѣданій, чтобы дать ему почувствовать, сколько людей увлечено грубыми суевѣріями, и тѣмъ заставить его отдавать болѣе справедливости, истинѣ.
Я. Безъ сомнѣнія! Юліанъ и самъ съ нетерпѣніемъ захочетъ повѣрить ожиданія свои. Кто любитъ утѣшаться. постепеннымъ возвышеніемъ человѣчества; тотъ съ любопытствомъ обтекаетъ мыслію всѣ краи земнаго шара, ищетъ исполненія надеждъ своихъ; радуется, или сожалѣетъ, смотря по обстоятельствамъ. Но ты должна предчувствовать, что наблюдатель нашъ къ нравственной природѣ перейдетъ уже отъ физической. Онъ встрѣтитъ, что солнце не съ одинакою щедростію проливаетъ благодѣтельную теплоту свою во всѣхъ земныхъ поясахъ, что не вездѣ земля предлагаетъ однѣ произведенія, что не всѣ люди живутъ подъ одинакою кровлею, не всѣ питаются одинакою пищею; почувствуетъ, что не всѣ они могутъ достигнуть до одинаковаго образованія, вмѣсто изумленія, можетъ быть, ты услышишь невольный вздохъ, который покажетъ тебѣ, что сынъ твой видитъ превосходство истины надъ несправедливостію, но по убѣжденію разсудка своего и сердца, хочетъ принять себѣ за правило — не унижать того, что свято для другихъ; потому что, кто пренебрегаетъ святынею другаго, тотъ неимѣетъ собственной.
Она. Но какъ предохранить его отъ безвѣрія?
Я. Съ этой стороны ты можешь быть спокойна. Человѣкъ, видѣвшій природу во всѣхъ ея измѣненіяхъ, не лишитъ самъ себя единственной отрады, которою можетъ утѣшаться сердце его. Вольнодумство не есть плодъ зрѣлости ума. Оно часто раждается въ томъ состояніи, когда человѣкъ только еще начинаетъ чувствовать грубость суевѣрія и, обольщаясь кажущимся ему возвышеніемъ ума своего, не умѣетъ избрать истины и безпрестанно или упадаетъ, или стремится туда, откуда снова долженъ упасть. Вольнодумство гораздо ближе къ суевѣрію, нежели къ истинному просвѣщенію.
ПИСЬМО XXXIV.
Разговоръ седьмый
Политическія отношенія.
Она. Одинъ на верху славы, другой во мракѣ неизвѣстности…. Ахъ, другъ мой какое ужасное разстояніе между людьми въ кругу общества!
Я. Сама природа полагаетъ между нами примѣтное различіе. Мы видимъ: одинъ слабъ, другой крѣпокъ; одинъ съ рѣдкими дарованіями другой съ умомъ. самымъ обыкновеннымъ» Такъ удивительно ли, что въ обществѣ одни берутъ преимущество надъ другими? Жаль только, что порода часто, замѣняетъ всѣ личныя достоинства!
Она. Но между тѣмъ не льзя забыть, что знатные имѣютъ болѣе средствъ наслаждаться жизнію.
Я. Пусть такъ; но различіе состояній есть необходимое слѣдствіе общественнаго устройства. Несчастіе только, когда одно состояніе подавляетъ всѣ прочія! Тогда цѣлое должно страдать и можетъ рушиться, подобно нестройной громадѣ. Впрочемъ во всякомъ званіи можно быть довольнымъ своею судьбою. Счастіе не на престолѣ; нѣтъ, оно обитаетъ и въ бѣдной хижинѣ.
Она. Другъ мой, порадуемся, что мы родились въ нѣдрѣ свободы. Юлинька въ полной мѣрѣ можетъ наслаждаться своею жизнію, и — также не важное ли дѣло — будетъ служить отечеству.
Я. Мы будемъ воспитывать его такъ, чтобы онъ лучшимъ образомъ могъ исполнять всѣ обязанности, которыя наложитъ на него общество.
Она. Мы посѣемъ въ душѣ его ту любовь къ отечеству, которая одушевляла Телей, Мининыхъ, Пожарскихъ.
Я. Только станемъ смотрѣть, чтобы благородная страсть сія не переродилась въ отвращеніе ко всему чужестранному. Хорошее вездѣ — у самыхъ неприятелей — должно обращать на себя наше вниманіе. Покажемъ также ему, милая Евгенія, вѣрные способы содержать себя прилично своему званію. Онъ всегда будетъ благодарить насъ, если мы научимъ его въ самой крайности достойнымъ образомъ находить все для себя нужное.
Она. Безъ сомнѣнія, съ самаго дѣтства должно приучить его къ трудамъ; можетъ быть, обстоятельства заставятъ его болѣе терпѣть, нежели наслаждаться.
Я. Трудиться — Евгенія, неизбѣжный удѣлъ человѣка. Сама природа говоритъ намъ: трудись и наслаждайся! Такимъ образомъ трудъ есть вмѣстѣ и источникъ всякаго богатства. Впрочемъ въ кругу государства можно выбрать для себя самое блестящее поприще. Только мы должны сперва замѣчать, къ чему откроется въ немъ наклонность. Смотря по тому, проложимъ дарованіямъ его надежный путь содержать себя собственными трудами. Но несчастливъ тотъ народъ, гдѣ не достоинство, но одна порода можетъ поступать на мѣста, заслуживающія благородное соревнованіе!
Она. Онъ будетъ также пользоваться плодами нашихъ трудовъ. Только должно поселить въ него бережливость, чтобы онъ не пожертвовалъ одной прихоти тѣмъ, что, можетъ быть, куплено было потомъ.
Я. Расточительность не болѣе приноситъ чести, какъ самая скупость. Лучше всего держаться правилъ благоразумія.
Она. Мы оставимъ ему неизчерпаемое сокровище въ нѣдрахъ земли. Пусть онъ воздѣлываетъ свое поле, и каждое лѣто будетъ любоваться волнующимся моремъ, которое прольетъ обиліе въ его житницы.
Я. На сторонѣ земледѣлія, милая Евгенія, та выгода, что здѣсь съ человѣкомъ работаетъ сама природа. Нужно только одинъ разъ сдѣлать всѣ потребныя заведенія, и земля наградитъ труды богатою жатвою.
ПИСЬМО XXXV.
И такъ, другъ мой, крѣпкое и вмѣстѣ нѣжное тѣло, здравый смыслъ, доброе сердце, тонкій вкусъ — однимъ словомъ: Эрастъ твой желалъ бы дать сыну своему всѣ качества совершеннаго человѣка. Но онъ будетъ жить въ нѣдрѣ общества: потому должно также стараться сдѣлать его истиннымъ гражданиномъ. Вотъ воспитаніе, которое мы хотимъ дать своему Юлинькѣ! Милый другъ, не забудь прислать намъ своихъ замѣчаній.
Мы съ Евгеніею безъ труда согласились въ сихъ главныхъ обязанностяхъ наставника. Но между тѣмъ не разъ спорили о выборѣ путей, которыми достигнуть цѣли нашей. Напослѣдокъ остановились на тѣхъ правилахъ, которыя я сообщилъ тебѣ: и какъ мы послѣ сего довольны собою! Впрочемъ, безъ сомнѣнія, мы будемъ отступать отъ нихъ, если обстоятельства того потребуютъ. Садовникъ замѣчаетъ, какъ развиваются его растѣнія, и, смотря потому, употребляетъ свое искуство.
Другъ мой, я примѣчаю, какъ мало помалу раскрываются въ немъ силы. Ахъ, если бы ты былъ отцомъ; ты бы почувствовалъ мое удовольствіе. Но какъ начнутъ показываться въ немъ первыя понятія; о, сколько будетъ онъ забавлять насъ собою! Прекрасное дитя, какъ ангелъ, подлѣ тебя то улыбается, то играетъ, то скажетъ острое слово безъ всякаго впрочемъ намѣренія. Приѣзжай, приѣзжай къ намъ раздѣлять наши радости, наше блаженство!
Онъ будетъ нѣкогда, — о я увѣренъ въ этомъ: — онъ будетъ, по примѣру несравненной матери, отирать слезы страждущаго человѣчества. Еслижъ окрылится въ немъ рѣзвое воображеніе; онъ будетъ вмѣстѣ съ нами восхищаться и Рафаелевымъ Преображеніемъ и водопадомъ Державина и восхожденіемъ солнца. Другъ мой, мы на него смотримъ, ласкаемъ его и забываемся въ прелестныхъ надеждахъ.
ПИСЬМО XXXVI.
Какъ непримѣтно летятъ дни, недѣли, мѣсяцы, когда слишкомъ бываетъ обремененъ приятными занятіями! На крылахъ радости переносились мы въ будущее; и не видали, какъ протекла печальная зима, какъ растаяли снѣги. Всюду улыбается прелестная весна, и манитъ насъ на лоно природы. Другъ мой, Евгенія беретъ на руки Юлиньку; мы идемъ въ садъ и пьемъ съ жадностію воздухъ, растворенный благоуханіемъ. Кажется, самыя деревья, сей лугъ, сей ручей, сія лазурь — все принимаетъ живое участіе въ нашей радости. Мы садимся подъ тѣнь развѣсистой липы. Юлинька то играетъ на травѣ, то виситъ на шеѣ своей матери. Между тѣмъ я рву цвѣты, украшаю трудъ Евгеніи и получаю въ награду прелестную улыбку. Мы возвращаемся домой съ чувствомъ новаго удовольствія. Никакой блескъ шумнаго общества не можетъ выманить насъ изъ среды тихаго убѣжища. Что замѣнитъ въ кругу большаго свѣта сіе божественное наслажденіе двухъ сердецъ, одно въ другомъ живущихъ, одно для другаго бьющихся?
Евгенія смотритъ за каждымъ движеніемъ Юлиньки; но иногда въ восторгѣ бросается въ мои объятія и цѣлуетъ меня съ нѣжностію. Лилѣи долгое время покрывавшія сіи ланиты, перемѣшались уже съ розами. Она улыбается, какъ майское утро; только во взорахъ ея сіяетъ какая то важность, заставляющая благоговѣть передъ нею. Впрочемъ она нимало не перемѣнила образа своей жизни: таже склонность къ очарованіямъ искуствъ, таже любовь къ прелестямъ природы. Между тѣмъ ничто не препятствуетъ ей, среди самыхъ восторговъ, удовольствіемъ своимъ жертвовать обязанностямъ матери. И, порадуйся моему блаженству… Юлинька не охлаждаетъ, нѣтъ, онъ только питаетъ въ ней любовь къ твоему другу. Когда она бросаетъ гитару, бѣжитъ къ нему и осыпаетъ его горячими поцѣлуями; мой милой, съ какою нѣжностью смотритъ она вмѣстѣ и на своего Эраста! О, я слишкомъ живо чувствую, что такое рай! Подобное наслажденіе — ахъ, для чего я не безсмертенъ? Земля — мое небо
ПИСЬМО XXXVII.
Все кончилось, все рушилось, все исчезло. Нѣтъ, нѣтъ уже Евгеніи!
Гдѣ сей волшебный міръ, содѣлывавшій меня богомъ? упала съ глазъ моихъ прелестная завѣса! Ахъ, вокругъ меня все страждетъ, все вздыхаетъ, все стонетъ! Другъ мой, природа — посмотри на нее ближе — она ужасное чудовище, терзающее собственныя свои нѣдры!
ПИСЬМО XXXVIII.
Что я въ кругу міра? Живая тѣнь, жалкій мученикъ, о… самое мученіе! Съ верху блаженства низвергнуться въ бездну ада.
Вечеромъ ходили мы по саду; любовались сводомъ небесъ; онъ былъ усѣянъ звѣздами; холодный вѣтеръ дулъ на насъ; но мы еще восхищались великолѣпною картиною. Идемъ домой… И чтожъ? По утру Евгенія чувствуетъ примѣтную слабость. Всѣ мы приходимъ въ уныніе: одна крѣпость ея сложенія подаетъ мнѣ надежду. Между тѣмъ мало по малу розы ея увядаютъ; быстрый взоръ примѣтно начинаетъ гаснуть. Наконецъ… о небо! Со слезами на глазахъ указываетъ она мнѣ на Юлиньку. Трепещущею рукою прижимаетъ меня къ своей груди; испускаетъ тяжелый вздохъ и — ангела не стало! Я превратился въ камень.
Мой сынъ нѣкогда былъ моею радостію, моимъ утѣшеніемъ. А нынѣ? Я долженъ умирать каждую минуту. Безъ него — одинъ ударъ и все бы совершилось.
Плачьте горестныя жертвы бѣдности; она не будетъ уже проливать утѣшенія въ ваши хижины. Плачь, несчастный сынъ мой; взоръ ея не будетъ болѣе угадывать нуждъ твоихъ, рука ея не будетъ отирать слезъ на сихъ улыбающихся ланитахъ. Плачь, плачь, милое дитя: ты рождено для вѣчныхъ горестей!
ПИСЬМО XXXIX.
Милый другъ! Всякой день, противъ воли, иду я туда, гдѣ Евгенія любила наслаждаться, природою. Здѣсь, изъ подъ развѣсистаго вяза, часто смотрѣла она, какими громадами низвергается водопадъ съ теряющагося въ облакахъ утеса. Тамъ, въ тѣни рощи, раздѣляла она радости жаворонка, или нѣжныя жалобы горлицы. Здѣсь — съ вершины холма — любила смотрѣть, какъ солнце, озлащая пол-неба, скрывалось за горою. Между тѣмъ я въ сихъ кустахъ собиралъ цвѣты, приносилъ ей и радовался съ нею. О мой другъ, съ фіалками, съ розами въ рукахъ, я ищу ее, зову, требую у каждаго предмета… Ахъ, все молчитъ вокругъ меня — природа лишилась своего единственнаго украшенія.
Милой мой, я теперь на крутомъ берегу рѣки; она низвергается съ пѣною грознаго водопада. Всхожу на утесъ, гордо возносящійся надъ долиною. Вотъ камень катится въ пропасть и въ одно мгновеніе исчезаетъ! Вотъ отторглась глыба земли, низвергается и только глухой гулъ отозвался въ отдаленіи! Съ жадностью я измѣряю глазами страшную глубину… О сынъ мой! сынъ мой!.
Безъ цѣли, безъ мыслей, съ одною горестью, блуждаю я по дикимъ мрачнымъ, ужаснымъ утесамъ. Здѣсь природа, кажется, входитъ въ мое положеніе и все предается со мною страшному отчаянію. О мой другъ, сія слабая грудь такъ стѣсняется; я едва могу переводить дыханіе! Но вотъ чистое, ясное небо одѣвается со всѣхъ сторонъ тучами! Лѣсъ шумитъ; ужасныя громады отторгаются отъ утеса; дождь льется на меня рѣкою. Мнѣ стало легче: я могу плакать!
ПИСЬМО XL.
День кажется мнѣ цѣлою вѣчностью, и я съ нетерпѣніемъ ожидаю ночи. Настанетъ ночь, и она для меня также безконечна: я призываю солнце! Въ изнеможеніи повергаюсь иногда на землю; но сонъ отказывается сомкнуть мои вѣжди. Если я забываюсь иногда на. малое время: вижу подлѣ себя Евгенію, бросаюсь къ ней и обнимаю — одинъ воздухъ. Въ изступленіи встаю, бѣгу и самъ не знаю куда. Долина, горы, лѣсъ, берега — все наполняется моими стенаніями.
Съ тою же горестью возвращаюсь подъ кровъ своего жилища. Здѣсь я вижу ее на каждомъ мѣстѣ: тутъ читала она Тасса, Державина, Метастазія, тамъ изливала душу свою на гитарѣ. Вотъ ея краски, вотъ кисть, которою она оживляла прекрасныя свои мысли. Здѣсь занималась она рукодѣльемъ; здѣсь, на диванѣ, послѣ прогулки, или послѣ трудовъ, отдыхали мы, разговаривали; здѣсь умирали въ восторгахъ.
ПИСЬМО XLI.
Ты хочешь, другъ мой, чтобы я оставилъ мѣста, по твоему выраженію, безпрестанно растравляющія ужасную рану моего сердца. Ты не знаешь, какой требуешь отъ меня жертвы! Здѣсь было мое небо! Разумѣешь ли ты меня? Оно превратилось въ адъ: но самый адъ сей приятнѣе для меня рая, котораго Евгенія не озаряла своимъ присутствіемъ! Ты мнѣ говоришь о моемъ сынѣ: О, сынъ мой! Онъ исторгаетъ меня изъ сего святилища!— Такъ, я препоручу его попеченіямъ твоей дружбы!
Простите, простите, прелестныя мѣста, которыя нѣкогда меня очаровывали!— Прости, о гробъ моей Евгеніи!
Конецъ второй и послѣдней части.
Имена особъ, благоволившихъ подписаться на сію книгу.
Въ С. Петербургѣ.
Ихъ Сіятельства:
Князь Иванъ Михайловичъ Долгоруковъ — — Дмитрій Ивановичъ Долгоруковъ. Графиня Прасковья Александровна Зубова. Ея Высокопревосходительство Анна Петровна Козодавлева 2 экз.
Ихъ Превосходительства:
Катерина Ѳедоровна Муравьева 2 экз. Сергѣй Семеновичъ Уваровъ за 1 экз. 50 руб. Василій Степановичъ Поповъ 2 экз. Семенъ Филиповичь Мавринъ.
Ихъ Высокородія:
Анна Алексѣевна Протопопова. Николай Михайловичъ Карамзинъ. Высокопреподобіе Протоіерей Іаковъ Воскресенскій.
Ихъ Высокоблагородія:
Баронесса Марья Сергѣевна Корфъ. Марья Александровна Штатникова, 2 экз. Анна Михайловна Стороженко. Ѳедорѣ Николаевичъ Глинка. Петръ Петровичъ Никифоровъ 2 экз. Алексѣй Петровичъ Пятовъ. Михайла Матвѣевичъ Булдаковѣ 2 экз. Дмитрій Прокофьевичъ Поповѣ. — — — — — — — — — — — Лебедѣвъ. — — — — — — — — — — — Милютинъ, — — — — — — — — — — — Шульгинъ 2 экз. Дмитрій Сергѣевичъ Олсуфьевъ. Андрей Андреевичъ Линдквистѣ, Константинѣ Ивановичъ Арсеньевъ. Михайла Кирлловичь Грибовской. Петръ Макаровичъ Кривусьевъ. Иванъ Михайловичъ Левитскій. Василій Николаевичъ Фарфоровскій. Павелъ Васильевичъ Кукольникъ. Баронѣ Модестъ Андреевичъ Корфъ. Петръ Александровичъ Набоковѣ.
Ихъ Благородія:
Семенѣ Ивановичъ Волненко. Григорій Никитичъ Миловановѣ 2 экз. Николай Александровичъ Орловъ. Петръ Андреевичъ Делинъ. Ѳедорѣ Ѳедоровичъ Хекъ. Иванъ Васильевичъ Малиновскій. Александръ Антоновичъ Рачинскій. Ѳедоръ Александровичъ Нелидовъ. Платонъ Васильевичъ Голубковъ. Карлъ Ивановичъ Грошопфъ. Андрей Ивановичъ Шляхтинскій. Яковъ Софоновичъ Ильенковъ. Николай Васильевичъ Ланской. Николай — Стахиновъ. Александръ Абрамовичъ Крыловъ. Василій Алексѣевичъ Плавильщиковъ, 2 экз.
Въ Царскомъ селѣ.
Воспитанники Лицея: Угрюмовъ. Савичь. Дубенской. Шабельской. Воспитанники Благороднаго Пансіона: Альховской. Энгельгардтъ.
Въ Старой Русѣ.
Его Высокоблагородіе Петръ Ивановичь Бороздинъ.
Въ Смоленскѣ.
Его Благородіе Андрей Андреевичъ Ивановскій, 5 экз.
Въ Минскѣ.
Его Благородіе ОсипѣъИвановичъ Бернодсковъ.
Въ Серпуховѣ.
Его Превосходительство Николай Захаровичъ Хитрово*
Въ Тамбовѣ.
Ихъ Благородія:
Надежда Ивановна Комсина. Иванѣ Тимоѳѣевичъ Поповъ.
Въ Ахтыркѣ.
Ея Благородіе Марѳа Ивановна Тагарова.
Въ Бѣлгородѣ.
Его Высокоблагородіе . . . . . . Борщовъ.
Въ Симбирскѣ.
Его Благородіе Матвѣй Михайловичъ Пинскій.
Въ Томскѣ.
Его Благородіе Алексѣй Демьяновичъ Илличевскій.
Въ Одессѣ.
Его Высокоблагородіе Степанъ Евстафьевичъ Нотара, 16 экз.