Есть звёзды, которые светят долго и ярко — их имена хорошо известны, и по ним сверяют путь мореходы. А есть те, кто становятся видимыми лишь на мгновение, в момент своего угасания; их имена мало что говорят людям, но именно они привлекают внимание мечтателей, и глядя на их короткий полёт люди загадывают желания. На российском литературном небосклоне герой нашей истории появился лишь на мгновение; его имя не напечатано в школьных учебниках и история не сохранила ни дат его жизни, ни официальной биографии, ни хотя бы портрета. Но созвездие, в котором вспыхнула его звезда, включало в себя имена А.С.Пушкина и Н.М.Карамзина, П.А.Плетнёва и Ф.Н.Глинки. Именно эти люди не дали нашему герою безвестным кануть в Лету, уже посмертно опубликовав его единственный роман «Евгения или письма к другу» и по крупицам, на основе воспоминаний о былых беседах, составив биографию этого человека, которого все они дружно считали не иначе как «русским Сократом».
Иван Сергеевич Георгиевский родился около 1793 года «в селе Юрьевское, Девичье тож» Корчевского уезда Тверской губернии в бедной семье пономаря. Своему двойному названию село обязано храму Георгия Победоносца (Юрьевскому храму), а также московскому Алексеевскому девичьему монастырю, чьей вотчиной некогда было. Волга стала первым и, быть может, самым живым впечатлением его детства. Именно к этой реке — к её берегам, привольным и широким — тяготело маленькое товарищеское общество, в котором рос Георгиевский. По воспоминаниям его близкого товарища по институту, ректора Петербургского университета, друга А.С.Пушкина и будущего издателя «Современника» Петра Александровича Плетнёва, детские забавы «не доставляли ему истинных радостей» — Иван Георгиевский чаще искал уединения и тщательно выбирал себе товарищей: «обыкновенно небольшое общество его приятелей находило одно удовольствие в прогулках по прекрасным берегам Волги», причём юный Иван «так умел усилить этот вкус к природным прогулкам в кругу своём, что никто из друзей его не хотел показываться дитятею».
Первые годы учения Георгиевский провёл в Твери, где окончил церковно-приходскую школу, после чего поступил в семинарию — то же самое учебное заведение, куда двумя годами раньше поступил и Пётр Плетнёв. Именно здесь, в семинарских классах риторики и пиитики, на латыни и церковнославянском, завязалась их дружба.
Успехи Георгиевского были исключительными и проявились немедленно: «При самом начале своего учения он скоро сделался отличным пред своими сверстниками», никто ни разу не наблюдал, «чтоб он останавливался на пути своих успехов, хотя это почти неразлучно с детским возрастом: он всегда оставался первым», — пишет Плетнёв, добавляя, что Иван Георгиевский уже тогда добился того, чтобы «его надобно бы было уважать на двенадцатом году его возраста».
Семинарская программа тех лет давала прежде всего глубокое знание классической словесности — языков Гомера и Вергилия. И здесь натура Георгиевского проявилась в полную силу: он не просто выучил древние языки — он «пристрастился» к ним. Тогда же, в годы учебы в семинарии, начинает вырисовываться и его характер: в отличие от «безответных товарищей», Георгиевский отваживается свободно открывать свои мысли, спорит и в любом случае оставляет за собой «право на скромное сомнение». Именно эту сократовскую требовательность к мышлению Плетнёв позже назовёт главным качеством своего друга: «Георгиевский — не по одному признанию дружбы — по приговору всех, его знавших, достоин был носить имя последователя Сократа».
В 1810 году Георгиевский поступил в Главный педагогический институт в Санкт-Петербурге — заведение, готовившее учителей для гимназий и уездных школ. Это был совсем другой мир. Столица петровской России, город каналов и дворцов, город «Вестника Европы» и литературных споров, город, в котором молодые люди из провинции открывали для себя европейскую мысль — Руссо, Шиллера, Гёте, итальянских поэтов. Всегда стеснённый в средствах, Георгиевский блестяще выучивает французский и немецкий языки, но на изучение итальянского требуется дополнительный учитель, которого не на что нанять — и тогда Иван учит этот язык самостоятельно, и быстро добивается успеха в чтении итальянских авторов. Однако разговорная итальянская речь оставляет желать лучшего — сказывается отсутствие практики — и тогда Георгиевский узнаёт, когда в католических храмах будут проводиться мессы на итальянском языке и аккуратно посещает их, чтобы услышать живую речь…
В годы учёбы в институте Георгиевский впервые пытается сочинять стихи на полюбившейся ему латыни — «сам покушался стихотворствовать на языке Римлян», как писал Плетнёв. Его первым публичным опытом стала ода на возвращение государя императора в Санкт-Петербург в 1814 году. Эта ода позже была опубликована; перевод её на русский язык был подписан псевдонимом «Вильгельм» — то был Вильгельм Карлович Кюхельбекер, лицеист, поэт и декабрист, тот самый пушкинский «Кюхля». Через несколько лет тот же Кюхельбекер напишет рецензию на роман Георгиевского, несомненно, добавив интереса публики к этому произведению. Но это будет позже, а пока Георгиевский признавался своим друзьям, что ему хотелось бы в жизни «написать только две книги: роман и свою философию». Эта мечта, зародившаяся, по всей видимости, ещё в отроческие годы, оказалась единственной, которую он успел хотя бы отчасти осуществить. Тогда же, в годы учёбы в Петербурге, товарищи впервые обратили внимание на болезненный вид Георгиевского — у юноши были слабые лёгкие, а петербургский климат и чрезвычайное рвение в учёбе усугубляли положение.
В 1814 году Георгиевский закончил курс и неожиданно получил предложение занять должность учителя в далёком городке Уральск на восточной окраине Российской империи, у реки Яик, среди бескрайних степей. Как можно понять из переписки Георгиевского с Плетнёвым, расстояние и глухая провинция Ивана Сергеевича не пугали — напротив, шумный и суетный Петербург с его опасным для здоровья климатом тяготил молодого учителя, и пребывание в глуши, в единении с природой, да ещё и с более здоровым климатом давало ему надежду на спокойные занятия сочинительством и философией. По дороге в Уральск Георгиевский навещает семью в родном Юрьеве-Девичьем, откуда пишет Плетнёву: «Я в недре своего семейства; наслаждаюсь тем драгоценным счастием, которое может доставить сама нежная любовь добрых родителей… Окружающая меня тишина часто приводит мне на мысль шум, оглушавший меня в Петербурге — я никогда не бывал более сам с собою, как теперь на лоне природы. Общее спокойствие нечувствительно переливается во глубину души».
И только попав, наконец, в Уральск — город казацкой вольности, смешения народов и культур, где главным развлечением были кулачные бои — Георгиевский со временем понял, в каком одиночестве оказался. Его семья, привычная природа Верхневолжья, его друзья, с которыми можно было спорить о Шиллере и Гёте — всё осталось позади.
Н. Ф. Савичева (1820-1885).
Это понимал и Плетнёв: «идеальное существо, ввергнутое в область грубости и суеверия, — тогда самые совершенства ускоряют его гибель». Письма Георгиевского из Уральска подтверждали этот диагноз: «Ты не чувствуешь всего ужаса той пропасти, в которую ввергла меня неопытность», — писал он Плетнёву.
Георгиевский находит выход из создавшегося положения в работе, которой оказывается неожиданно много. И, за неимением собственного круга общения, садится, наконец, за перо. Так на свет появляется его первый и последний роман «Евгения, или письма к другу» (сам Георгиевский пишет слово «письма» без мягкого знака — «писма» или «писмо» — в таком виде он и будет позже опубликован).
Сюжет этого с виду незамысловатого сентиментального «романа в письмах» прост: лирический герой Георгиевского — пылкий чувствительный юноша Эраст встречает прекрасную девушку — Евгению, отношения с которой строятся на протяжении первой части романа. Во второй части они уже живут вместе и сообща воспитывают сына Юлиана; значительная часть «писем» второй части описывает их споры о воспитании ребенка. Евгения — персонаж полностью вымышленный, и для автора он заменяет всё, чего ему так не хватало в Уральске: и близким другом, и любимой женщиной, и единомышленником.
В самом начале повествования Евгения предстает не просто образованной, но образованной в духе передовых веяний того времени — у неё на столике лежат книги Руссо, Ричардсона и Карамзина. Она, как указывает автор, «крепка телом» и много времени, как и сам автор, проводит на природе. Она милосердна, и по ходу романа утешает скорбящих под властью несправедливых помещиков крестьян и помогает материально нуждающимся. Никакого социального политического протеста в романе нет и в помине: будущие декабристы ещё учатся в лицеях, да и до испанской революции Рафаэля Риего далеко. Поэтому милосердие и просвещение выступают единственными средствами борьбы с жесткостью и несправедливостью — и этих качеств Евгения тоже преисполнена в полной мере. Наконец, когда у пары рождается сын Юлиан, Эраст и Евгения на протяжении нескольких глав обсуждают вопросы его воспитания и сходятся во мнении, что он должен быть, в первую очередь, гражданином (К.Ф.Рылеев напишет свои знаменитые строки «Я не поэт, но гражданин» лишь через 7 лет, в посвящении к поэме «Войнаровский» 1825 года), жить своим трудом — желательно земледелием — и быть ближе к природе.
При всей кажущейся незатейливости сюжета для нынешнего читателя, современниками роман «Евгения, или письма к другу» считывался безошибочно, и в глазах образованной публики имел множество важнейших для того времени отсылок.
Сам жанр произведения — роман в письмах — отсылает к произведениям Самюэля Ричардсона (прежде всего, «Памела» и «Кларисса») и Жана Жака Руссо — «Новая Элоиза». Заметим, что книги «Кларисса» и «Памела» в романе Эраст видит на ночном столике у Евгении. И это не случайно: возлюбленная Эраста полностью соответствует типу героини, созданной творчеством С.Ричардсона — её добродетель проверяется обстоятельствами и остаётся несломленной. Но Георгиевский спорит с Ричардсоном: на протяжении всего романа он не подвергает свою возлюбленную страданиям или суровым испытаниям, и причину её твердости находит именно в образованности и единении с природой.
Имя лирического героя Георгиевского — романтичного юноши Эраста было очевидной отсылкой к герою карамзинской «Бедной Лизы» — молодому человеку, соблазнившему крестьянскую девушку Лизу, а затем проигравшемуся в карты, женившемуся не по любви, что привело к гибели его возлюбленной. Георгиевский предлагает Карамзину другой вариант развития событий — его Эраст верен своей любимой и твёрд в своих убеждениях, он женится на своей избраннице и вместе с ней растит сына. Это в некотором смысле делает роман гимном добродетели, о чем свидетельствует и эпиграф, выбранный Георгиевским из того же Карамзина — но уже из стихотворения «К добродетели»: «Любовь и дружба… вот чем можно / Себя под солнцем утешать».
Имя героини романа — Евгении — отсылает к «Евгении» Бомарше — первой пьесе его трилогии, сентиментальной драме о соблазнённой и брошенной девушке. И снова Георгиевский предлагает «исправленный» вариант: если у Бомарше Евгения — жертва обмана, то у Георгиевского — торжествующая добродетель.
Сын Эраста и Евгении носит имя Юлиан (автор ласково называет его «Юлинька») — и это отсылка к Жан-Жак Руссо с его романом «Юлия, или Новая Элоиза». А вся система воспитания, которую Эраст излагает в диалогах с Евгенией — это прямой отклик на «Эмиля» Руссо: природа как лучший учитель, закаливание тела, развитие всех пяти чувств, постепенное приближение к Богу через познание мира. Но этот путь долог, и Георгиевский считает возможным достижение истинной добродетели в ребенке путем воспитания, разумных ограничений и труда «ближе к земле». Спорит он и с Кантом, чье учение о воспитании, изложенное в трактате
«О педагогике», утверждало, будто добродетель не врождённое свойство, а продукт воспитания разумом. Георгиевский в диалогах второй части спорит именно с этим: Эраст признаёт, что нельзя следовать Канту и отрешить добродетель от «побуждений сердца» — она должна быть тёплой, чувственной и живой.
Наконец, Георгиевский полемизирует с Гёте, который тоже не раз упоминается в романе. Тональность и жанр «писем к другу» отсылают к «Страданиям молодого Вертера» с тем отличием, что Вертер пишет письма другу о любви, которая его убивает; а герой Георгиевского пишет другу о любви, которая его возвышает. Это — осознанная инверсия немецкой модели: русский автор ищет выход из вертеровской ловушки через принятие семейной жизни и воспитания как высшего смысла.
Вот такой впечатляющий — поистине «сократовский» — набор отсылок в первом произведении 25-летнего автора! Просвещенный читатель начала XIX века просто не мог их не заметить и не оценить.
По форме роман напоминает античные идиллии — впрочем, с изрядной долей романтизма: действие всегда происходит на лоне природы, которая часто отражает и подчеркивает ощущения автора. Практически всё произведение пронизано духом радости, возвышенного восторга и наслаждения жизнью. Скорее всего, Плетнёв — главный и, вероятно, единственный цензор романа — указывал автору на этот несколько чрезмерный восторженный фон и на отсутствие в романе сюжетных поворотов, завязок и развязок, интересных для читателя, на что И.С.Георгиевский дал ёмкий и почти афористичный ответ: «Я описываю прелести счастливой любви, блаженство супружества, нежные попечения родительские. Вечные радости, беспрерывное наслаждение — какие могут быть тут завязки?… Несравненно легче изображать несчастия, нежели прелести чистейшего блаженства. Человек наслаждается в молчании, между тем горесть любит говорить и говорить много».
Тем более неожиданно в последних «письмах» романа внезапно начинает говорить та самая «горесть», о которой писал Георгиевский и которой он так хотел избежать в своем произведении. В конце романа Эраст присылает своему неведомому адресату ужасную новость — Евгения неожиданно умирает. А в самом последнем «письме» Эраст благодарит своего друга за совет покинуть «эти ужасные места», где всё напоминает ему о возлюбленной, горестно прощается с родными местами и поручает своему адресату заботу о своём сыне «Юлиньке».
Столь, казалось бы, внезапная смена парадигмы романа объясняется просто: последние «письма» Иван Георгиевский сочинял, будучи уже смертельно больным. В Уральске от перенапряжения у него открылась скоротечная чахотка, и завершающие строки своего романа он дописывал «дрожащею рукою». Так что во внезапной смерти его возлюбленной Евгении отразился крах надежд самого Георгиевского на счастье, к которому всегда так стремилась его душа, и на семью, которую он так и не успел создать. А сын «Юлинька», которого он поручает заботам своего адресата — это сам только что написанный им роман, который он, подобно своему лирическому герою, перед смертью отправил Плетнёву.
К слову, благодарность неведомому собеседнику за совет переменить место в последнем «письме» возникла тоже не случайно: узнав о чахотке, встревоженный Плетнев хлопочет об устройстве друга учителем при Царскосельском лицее — директор лицея Егор Антонович Энгельгардт, бывший директором Петербургского педагогического института в годы учебы там Георгиевского и, разумеется, хорошо знавший его, «не только предложил место Георгиевскому при лицее, но и доставлял ему все способы для переезда». Если бы Георгиевский перебрался с Царское село в 1817 году, то как раз успел бы к выпуску А.С.Пушкина и его товарищей, окончивших лицей в том году. Но Георгиевский умер, так и не успев вернуться в Петербург.
То, что произошло дальше, само по себе достойно отдельного рассказа. Пётр Плетнёв получил рукопись и решил издать её. Но прежде требовалось написать предисловие — писатель И.С.Георгиевский был абсолютно неизвестен публике. Своё предисловие Плетнёв озаглавил «Известие об авторе», и этот текст стал первым опубликованным литературным произведением Плетнёва. Его путь в литературе начался там, где оборвался путь друга.
Публикуя роман, Плетнёв не просто отдавал дань многолетней дружбе, но преследовал благородную цель — за счет подписки собрать средства для помощи родителям Ивана Георгиевского, оказавшихся совсем без средств к существованию. Он организовал открытую подписку на книгу, собираясь как минимум продать 100 экземпляров по 5 рублей, чтобы собрать 500 рублей для родителей друга. В России той эпохи подписка на книгу была не просто способом финансирования издания — это было публичное заявление солидарности. Подписаться значило поставить своё имя рядом с именем автора.
Плетнёву удалось собрать 65 подписчиков, обеспечивших покупку 93 экземпляров книги — то есть свою задачу Плетнёв выполнил ещё до поступления книги в продажу. Имена людей, решивших поддержать Плетнёва в этом проекте, красноречивы и составляют, по сути, небольшую антологию русской культуры той эпохи. Вот лишь некоторые из этих имён:
— Николай Михайлович Карамзин — крупнейший русский писатель и историк, автор «Истории Государства Российского»;
— Князь Иван Михайлович Долгоруков — поэт, драматург, мемуарист; владимирский и пензенский губернатор; тайный советник. Один из видных литераторов сентиментальной эпохи, автор «Капища моего сердца». Его подписка — знак того, что роман Георгиевского попал в поле зрения литературного Петербурга;
— Дмитрий Иванович Долгоруков — сын Ивана Михайловича; в те годы молодой человек 18 лет, впоследствии российский дипломат, полномочный министр в Персии и Нидерландах;
— Анна Петровна Козодавлева — супруга Осипа Петровича Козодавлева, в 1818 году действующего министра внутренних дел. Подписка жены министра на два экземпляра — весомый социальный сигнал для издания;
— Дмитрий Сергеевич Олсуфьев — участник войны 1812 года, поручик Лейб-гвардии Литовского полка, участник Бородина; впоследствии пензенский губернский предводитель дворянства. В 1818 году — камергер, архивист Коллегии иностранных дел;
— Графиня Прасковья Александровна Зубова, урождённая Вяземская — внучка генерал-фельдмаршала князя Н.Ю.Трубецкого, двоюродная тётя декабриста Сергея Трубецкого; принадлежала к высшему свету, и её пример был важен для будущего распространения книги;
— Сергей Семёнович Уваров — в 1818 году президент Петербургской Академии наук, будущий министр народного просвещения, автор формулы «Православие, самодержавие, народность». Он приобрёл один экземпляр, но по цене десяти книг — за 50 рублей;
— Екатерина Фёдоровна Муравьева — мать декабристов Никиты и Александра Муравьевых, частый гость в усадьбе Берново Старицкого уезда Тверской губернии, связанной с именами А.С.Пушкина и А.П.Керн. Взяла два экземпляра книги;
— Фёдор Николаевич Глинка — поэт, декабрист, участник Отечественной войны 1812 года, автор знаменитых «Писем русского офицера». В год выхода книги он, как и Плетнёв, напишет о ней рецензию в журнале «Сын Отечества»;
— Константин Иванович Арсеньев — географ и статистик, впоследствии наставник цесаревича Александра Николаевича;
— Пётр Александрович Набоков — дядя будущего министра юстиции Дмитрия Набокова, прадед писателя Владимира Набокова;
— Василий Алексеевич Плавильщиков — книгопродавец и издатель, в типографии которого и был напечатан роман. Взял 2 экземпляра;
— Модест Андреевич Корф — барон, восемнадцатилетний воспитанник Царскосельского лицея первого выпуска, однокурсник и товарищ А.С.Пушкина, в кругу друзей известный как «дьячок Мордан» (от французского mordant — кусачий). Впоследствии стал государственным секретарём, директором Петербургской публичной библиотеки и был возведён в графское достоинство;
— Баронесса Марья Сергеевна Корф — как и барон, относилась к семейству, владевшему крупными наделами земли в Тверской губернии, неподалеку от родины Георгиевского;
— Иван Васильевич Малиновский — лицеист пушкинского выпуска, сын первого директора Царскосельского лицея Василия Фёдоровича Малиновского;
— Павел Васильевич Кукольник — историк, правовед, переводчик; отец его преподавал физику в Главном педагогическом институте и лично знал и Плетнёва, и Георгиевского;
— Степан Евстафьевич Нотара — офицер, впоследствии Таврический губернский предводитель дворянства (1826–1832). Заказал 16 экземпляров из Одессы;
— Алексей Демьянович Илличевский — лицеист первого выпуска Царскосельского лицея, поэт, однокашник Пушкина, сын губернатора Томска — подписался прямо из города Томск;
— Платон Васильевич Голубков — купец и меценат, уроженец Костромской губернии, известный благотворитель, жертвовавший на науку и просвещение;
— Михаил Матвеевич Булдаков — купец из Великого Устюга, директор Российско-Американской компании, организатор кругосветных экспедиций, член-корреспондент Академии наук. Взял 2 экземпляра;
— Воспитанники Благородного пансиона Альховской и Энгельгардт — пансион при Главном педагогическом институте, где учился сам Георгиевский и где с 1817 года преподавал русский язык и латынь В.К.Кюхельбекер;
— Воспитанники Царскосельского Лицея: Угрюмов, Савич, Дубенской, Шабельский — лицеисты второго выпуска. Очевидная подписка из студенческой солидарности.
Роман вышел в 1818 году в Санкт-Петербурге, в типографии того самого В.Плавильщикова — одного из участников подписки. На обложке стояло имя Георгиевского, но читатели знали: за изданием стоит Плетнёв, горько оплакивавший своего погибшего друга. Прочувственное обращение к читателям в связи с выходом книги написал в журнале «Сын Отечества» Федор Николаевич Глинка, а Вильгельм Карлович Кюхельбекер опубликовал рецензию, в которой указал, что в «Евгении» есть «слог полный жизни, чувства глубокие, мысли нередко возвышенные и отметивший, что роман принадлежит к небольшому числу русских книг, написанных не только для мужчин, и в этом отношении заслуживает особого внимания. Собственно, эти трое и определили литературное бессмертие Георгиевского и его романа.
В том же 1818 году Плетнёв написал элегию «Загородная роща», которую посвятил памяти Георгиевского:
Погасъ сопутникъ мой… И лёгкія мечты,
И тайныя въ безвѣстномъ ожиданья,
И жизни радости, и неба красоты,
И сладкія погибли съ нимъ желанья!
Роман «Евгения, или письма к другу» не стал громким событием своего времени. Рецензия Глинки в «Сыне Отечества», несколько строк Кюхельбекера — вот и всё, что досталось ей от критики. Потом пришли другие эпохи, другие романы — и Георгиевский исчез из литературных словарей почти без следа . Но именно в этом забвении — особая ценность его книги. «Евгения» — не манифест и не декларация, не спор с властью и не мистический порыв. Это исповедь человека, который умер в двадцать пять лет, так и не узнав, что написал первый в русской литературе роман о счастливой семье как о нравственном идеале, первый отечественный текст, в котором воспитание ребёнка стало не педагогическим трактатом, а философией любви. Его Эраст не Онегин и не Печорин — он никуда не бежит и ни от чего не устаёт. Он просто живёт. В этом смысле «Евгения» стоит особняком в русской прозе, где страдание исторически считалось более достойным материалом, чем тихое счастье.
Иван Георгиевский умер на берегах Яика, далеко от Волги, на которой вырос. Его имя не носит ни одна улица, ни одна школа в Конаковском районе. Но именно он, первый из корчевских уроженцев, вписал впечатления о своей малой родине — берегах Волги, детских прогулках на природе, говоре воды на перекатах — в историю русской литературы. Пусть и всего в нескольких словах предисловия своего друга.
