«La vie est un passage, le monde est une salle de spectacle;
on entre, on regarde, on sort».
Pithagore.
— Надобно прикупить бы столовой посуды, — сказала жена моя. — Из двух полных едва наберется четверть сервиза, и то весь из разноцветных блюд, чашек.
«Где тонко, тут и рвётся», — отвечал я, досадуя внутренне, что сервизы бьются и что необходима экстраординарная издержка в то время, когда в деревне продавать нечего, а сырая, ветреная, дождливая погода повредила уборке ярового хлеба.
— Если бы не соседи, — продолжала жена моя, — если бы они не осудили… — Если бы, — отвечал я, — не самолюбие нас подстрекало, то почему не употреблять разноцветных тарелок, блюд. — Как тебе угодно, — сказала жена моя, хладнокровно, и вышла из комнаты. Это «как тебе угодно» — страшнейшее для меня слово в устах жены. Оно унизительно, содержит в себе оскорбительный смысл: ты муж, тиран, делай как хочешь. Нестерпимо это «как тебе угодно» — явная насмешка; ибо какой муж, nota bene, который любит жену свою, захочет воспользоваться этим хладнокровно уступленным правом, как брошенным собаке ломтем хлеба, чтобы она не лаяла.
Если бы жене рассудилось хоть немного повздорить, то верно не уступил бы ей так легко преимуществ моих, как мужа и главы дома. Теперь неcносное «как тебе угодно» лишило меня драгоценного удовольствия доказать вернейшими доводами, что для счастия на земле новый одноцветный сервиз не есть вещь необходимая, можно употреблять разноцветный, лишь было бы что уложить на блюда и тарелки. При нынешнем почти общем безденежьи разноцветный сервиз может войти в моду. Пестротa эта должна доставить глазам эстетическую прелесть, которой всегда лишено бывает однообразие, оно слишком монотонно. Все эти резоны и тысяча других остроумнейших доводов, канули как будто в воду, от прикосновения к слуху несносного «как тебе угодно». Хуже! оно заставило меня идти к жене с предложением ехать в сельцо Кузнецово, чтобы там, на фаянсовой фабрике, выбрать или заказать нужное для укомплектования несчастных остатков нашего сервиза, а с тем вместе получить на фабрике всё подешевле. — «Как тебе угодно», — отвечала жена моя. — «Это видно волшебное словечко, — сказал я, — которым женщины мастерски умеют бесить мужей своих, и притворною покорностью заставляют супругов плясать по их дудке. Со всею премудростию нашею, какие мы, мужья, простячки! Словом: как тебе угодно! везут они нас, куда им угодно».
Я приказал закладывать коляску.
Определительность в моде и требуется от авторов, особенно журналистами, а потому, не заботясь, будет ли это занимательно для читателя, или нет, объявляю с аккуратностью Германских Ведомостей, что 23-го сентября сели мы с женою в коляску, приехали в Черную грязь, наняли вольных, и через несколько часов попали — в Клин. То-то городок! что за мосты, какая гостиница! проезжих — много, кто поздравляется приездом, кто горюет об отъезде; не жилище, а масляница, а откупщикам— раздолье! Надобно отдать справедливость — уж городок!
В оном городке живет открытым домом г. Кудрявцев; но и кошелек проезжающих должен быть открыт, чтобы получить право на ласковый приём в его гостинице. Хозяин сам не пьёт, это здесь редкость! хотя имеет отличный погреб; ибо на бутылках его печатная надпись: Кафъ-Кудряфъ. — Каф вероятно должно означать французское слово «cave»; но не знаю почему показалось сочинителю, будто Кудряфъ более походит на французское окончание, нежели Кудрявцев. Мы отобедали, запрягли лошадей и пустились во всю прыть, дай Бог ноги, в Завидово.
Седьмой час вечера; солнце скрывалось за лесами, и исчезающий на горизонте след его задергивался уже тёмною осеннею завесой; но золотой отблеск его отражался еще на облаках, когда мы въезжали в Завидово. Здесь каменного дворца нет как в Солнечной горе и Черной-грязи; его заменяет низенький, но снаружи чистенький домик, в коем отвели нам две комнаты.
Расспрашивая о дороге в сельцо Кузнецово, узнали мы, что доехав до первой деревни должно свернуть с шоссе на старую дорогу, взять направо в село Новое; из Нового ехать по левому берегу Волги в село Сучки, а тут своротить опять вправо, и тотчас будет сельцо Кузнецово, цель поездки нашей. Не слишком приятное описание проселочной дороги, не повсюду хорошей, а ещё менее в осеннее время и ночью, заставило нас, отложа путешествие до другого утра, остаться переночевать в Завидове.
Хозяин наш, человек впрочем крайне вежливого, хорошего воспитания, имеет только непостижимую страсть к кровопусканию. Чему иному должен я приписать удивительное его старание расплодить маленьких, отвратительных зверьков, которые подобно пиявкам впиваются в тело, не дают спать и являются миллионами уже тогда, когда на ночь вынесут свечу. — Рассеялись эти злодеи по телу нашему, и вскоре кусание их сделалось нестерпимо. Я встал, зажёг лампочку, и что представилось удивлённым взорам моим: целые скопища этих зверьков, при появлении света, ретировались с постели по стенам, с удивительною быстротою достигали потолка, где за карнизом, как за циркумвалационной линией, все скрылись, так что, не взирая на поспешнейшее с моей стороны преследование врагов, я ни единого из них полонить не мог. Ага! сказал я с досадой, ученье свет а неученье тьма! Зажег 8 свечей, то есть разложил огни, чтобы держать неприятеля в нужном к особе нашей респекте.
Если хозяин Завидовской гостиницы не оставит своей системы кровопущения, то да послужит горькая опытность наша уроком всякому проезжающему, коли приведется ему здесь ночевать. Советую только зажечь больше свечей; зверьки эти, сыны тьмы, решительно боятся света.
Не доезжая до села Нового, дунул на нас хладный ветер и возвестил близость Волги. Вот она, — вскричал я с радостию, с какою встречаем старого знакомого, и тысячи многолетних воспоминаний теснились в голове моей, доходили до сердца. Буря жизни познакомила меня с тобою, говорил я; ты промчала по быстрым волнам своим бедную ладью мою и причалила её к тихому пристанищу, где я нашёл несколько благородных душ. Скоротечные, златые дни молодости, где сердце, исполненное надежды, не зная ни коварства, ни злобы людской, дышит одною любовью ко всем и ко всему, провёл я там, на берегах твоих. Теперь случай привёл меня опять к тебе, — надежды не исполнились, жизнь меня обманула, и я до дна испил из горькой чаши её. Но и в самой отдаленности, среди бедствий служила ты, о Волга, мне примером. Когда сильные ветры воздымáют поверхность вод твоих, тихо и безмятежно глубокое дно твоё: буря жизни ломала снасти ладьи моей, угрожала неоднократно гибелью; но Каммера, — Сердце, было тихо и безмятежно. Прими опять радушно старого знакомого, хотя на время, у берегов твоих, и научи меня вновь переносить бури, тягости земные — но не волнуя дна.
Село Новое принадлежит Графу Шереметеву. Здесь производится большой хлебный торг и всякую неделю бывает весьма значительный базар. Жаль, что весь торг находится в руках крестьян, не сведущих в торговле. Вся спекуляция состоит в том, чтобы цены на хлеб не понижались. Если бы в Новом была помещичья контора для закупки и продажи хлеба, и она довольствовалась бы добросовестным, благоразумным барышом, то положа преграду невежественной алчности, контора распространила бы дешевизну и могла обогатиться. Теперь весь торг заключается в следующем: закупишь хлеба, когда он дешев, складываешь в устроенные на то на берегу Волги амбары, и продаёшь, когда он дорог. Подобная система обогащает богатых, разоряет бедных. Я говорил о том с одним зажиточным мужичком, который, будто простодушно, отвечал мне: — «мы, батюшка, люди неучёные, торгуем, как учили нас отцы, а цены Бог строит». — Но зачем же у тебя дом обширнее, нежели был дом отцовский; самовар, чашки, серебряная ложка, чего у отца не было? — «Времена, батюшка, другие; теперь, как поподчиваешь, так и купишь, да и продашь получше!» — Какая тонкая политика, сказал я самому себе; — сел в коляску с убеждением — где подобная логика в ходу, там не внушишь филантропических правил. — Контора могла бы, кажется мне, установить равновесие и соблюдённым хорошим примером научить лучшему.
От Нового до села Сучки, дорога извивается по берегу Волги, текущей величественно между высокими берегами; изредка дорога спускается с гор и крутизна берегов становился отложее; являются поемные луга и кое-где деревенька. — Природа здесь сурьезна и величественна. — Глубокий песок позволяет едва шагом тащиться по дороге, во всё продолжение которой по левую сторону катится Волга,— кое-где к песчаным берегам её причалена одинокая барка; по правую, находится высокий, местами дремучий, сосновый лес. — Изредка является деревня, ещё реже господский дом; но всё это так пасмурно, как и здешняя природа, особо осенью; не встречаешь даже весёлых лиц. — Предметы нас окружающие большое имеют влияние и на нас: нахмуренная природа нахмурила чело моё и сердце. Не менее того положение это имеет свою приятность: какая-то тихая меланхолия вкрадывается в сердце, заражает мысль и, отвлекая от всего земного, окружает каким-то предчувствием лучшего, возвышеннейшего.
В сём расположении духа подъезжал я к селу Сучки. — Из деревеньки Овсянниковой, спустились мы с горы на мостик, соединяющий два оврага, поднялись опять в гору, и увидели подле Волги — Сучковское озеро, разделенное от оной узким перешеечком, на котором находились скудные пожелтевшие стога с сеном. — Гора, на которую мы поднимались, довольно отлога; но берег озера крутой, и едва успели лошади втащить нас на вершину, как увидели мы по левую сторону одинокую каменную Церковь, изрядной архитектуры. Супротив оной, в густом сосновом лесу, деревянный, опрятненький, без всяких принадлежностей домик, окрашенный желтым цветом и доказывающий наружностью своею, что тут живут или жили люди звания не простого: все указывало как будто на отшельника, которому мир наскучил и который ожидает у тихой пристани, в виду храма Божьего — окончания, может быть, трудной жизни. — Стой! — закричал я извозчику, и вмиг очутился в домике.
Но кого нашёл я тут жильцом? — Пономаря села Сучки, где находится особая деревянная церковь. Он занимает, с своим семейством, миловидный этот домик, и исправляет должность сторожа каменной Церкви. При этом известии стоял я как громом пораженный. Оно низвергло все романтические мои предположения, и я досадовал, что мнимое необыкновенное, которым сердце так радовалось, терялось теперь в весьма простой, малозначащей сущности.
«Неужели этот дом выстроен был для Пономаря?» — спросил я с видом маленького негодования. — «Он выстроен бывшим здесь помещиком, господином Астафьевым, — отвечал Пономарь. — Из усердия соорудил он каменный этот храм, и провел остаток жизни в этом домике».
Я сердцем отдохнул; предположения мои были не ошибочны. Желая иметь некоторые подробности о г. Астафьеве, прибегнул я к священнику села Сучков. Отперли Церковь, и здесь я с достоверностью узнать мог только следующее: — «Коллежский Советник Николай Семёнович Астафьев, помещик деревеньки Овсянниковой, просил Епископа Тверского и Кашинского Тихона о позволении выстроить собственным иждивением каменную Церковь во имя Пресвятой Казанской Божией-Матери; икону её привёз он из Киева. Грамота, хранящаяся в Церкви, дана 1790 году, Генваря 19 дня».
Я сим не довольствовался; начал расспросами домогаться, допытываться, и узнал от Священника, который слышал от предместника своего, а сей от самого г.Астафьева, следующее: «некогда, во время страшной бури, находясь в опасности утонуть, на море или на реке? — неизвестно — г. Астафьев дал обет, если в живых останется, продать имение и на вырученные деньги соорудить храм во имя Казанской Божией Матери. Сильный ветер опрокинул ладью, на которой он находился; все товарищи его погибли; один он на дощечке приплыл к берегу.
— Верный данному обету, выйдя в отставку, приехал в сельцо своё Овсянниково, и выстроил сперва этот домик, не взирая, что в сельце Овсянниковых был довольно обширный господский дом с службами и садом. Домик этот неприхотливый. Сени разделяют его на две половины. В первой, 2 комнаты; бывшее жилище г.Астафьева и его супруги. Во второй, первая комната с русскою печью свидетельствует, что тут была кухня, кажется, для кушанья нелакомого. Последняя комната была для услуги, которую составляли мужчина и женщина. — Все нужное доставлялось им из Овсянникова. — Получа благословение Архипастыря, начал он строить церковь, и окончил её. — Здесь, в сем домике, жил г. Астафьев, надзирал за строением храма; здесь лишился он подруги, жены своей; здесь и сам вскоре последовал за ней. Тела их схоронены друг подле друга, в каменном склепе под папертью и вход к оному со стороны Сучковского озера, принадлежащего к Отрочю монастырю.
Справное по мысли сближение двух отшельников, хотя и по разным причинам! — Но кто знает? — может быть и г. Астафьев, сверх данного обета, скрылся здесь от зависти, клеветы и злобы людской. В дремучих сих лесах, среди уединения, больное сердце его, вблизи сего храма, в беспрерывных воззваниях к Божеству, вкусило уже здесь то успокоение, коим нам определено наслаждаться там, за дверями гроба. — В прискорбиях, печалях, мир сей не удовлетворителен, сердце ищет ознакомиться с таинствами мира другого. Долго стоял я пред тем местом, где покоится тело Астафьева. — Вызывал из гроба тень его; вопрошал: — чем был ты? — Простым ли усердным сыном церкви, или возвышенным питомцем ея? — Где ты теперь? — Позволено ли тебе иногда присесть у гробницы твоей, пробежать здесь мысленно часы той жизни, которая тебя оставила, и улыбнуться при воспоминании тех земных печалей, которые некогда тяготили сердце твоё. — Но могила хладна и безмолвна! — Глухой рёв, осенним ветром гонимых волн озера, шумное, какое-то таинственное колебание лесов, были единственным отголоском на вопросы мои; — кажется, вещали они, ищи ответа в чудесах природы. — Чем бы ты ни был, — сказал я, ты жил не напрасно; память твоя, пока храм сей не придёт в ветхость, перейдет до позднего потомства. — Мир праху твоему!
Астафьевых здесь более нет. Деревня Овсянникова принадлежит ныне некоему г.Игнатьеву; — а каменная церковь приписана, по воле соорудителя, к селу Сучки.
Погружённый в мысли о жизни, смерти, неизъяснимом этом влечении к таинственному тамо, о непрочности вещей мира сего, сидел я задумавшись в коляске. Долго ли, говорил я, простоит храм сей? — Сучковское озеро подмывает уже гору, на которой он выстроен. Время, страшный сей разрушитель, обратит некогда церковь в груду камней. — Прохожий расспрашивать будет, что было здесь? — и никто о минувшем не будет уметь дать ответа. Но намерение: славословить Бога, доставить современникам приличное место для богослужения; желание — провести остаток дней вблизи Божества, и сим средством приблизиться к бессмертному своему источнику, вписаны будут неизглаживаемыми буквами в книгу жизни вечной. — Мысль эта меня утешила; и я с обыкновенной мне быстротою перешагнул, из темных пределов царства мёртвых, в цветущие области вечно улыбающейся богини — веселости.
Проехав Сучки, оставили мы Волгу, своротили вправо и очутились в узенькой дороге, ведущей через густой сосновый лес. Я не удивляюсь мысли древних, которые полагали, что в дремучих лесах должно обитать Божество. — Действительно высокий, тенистый лес внушает какой-то трепет, заставляет ожидать чего-то необыкновенного. — И я, подобно простому сыну природы, искал среди гигантской вышины сосен, меня окружавших, нет ли пророческого древа, подобного тому, которое находилось вблизи Додоны, в роще, посвящённой Девкалионом великому Зевсу. — Мы ехали лесом уже с час, как вдруг открылись по обеим сторонам дороги хорошо возделанные покрытые озимою зеленью поля, а перед нами извивалась миловидная речка. — Мы взъехали на прекрасную плотину; здесь запруженная река образует озеро; на горке, в виду нашем находилось несколько чистеньких домиков, далее большие двухэтажные строения. Это сельцо Кузнецово, сказал извозчик; и мы по широким, чистым улицам подъехали к дому фабриканта г-на Ауербаха.
Первая забота наша была идти в магазин, чтобы прибрать нужное к нашему раздроблённому столовому и чайному сервизу. Магазин, огромный дом, состоящий из нескольких зал, где по стенам на полках и на средине, в устроенных на то открытых шкафах расставлены вазы, чаши, тарелки и проч., как книги в библиотеках. Я поражён был чистотою отделки, особенно рисованных сервизов; синие мало что уступают таковым же Английским. Здесь пришло мне на мысль, узнать весь процесс тарелки; как, начиная с первой сырой материи, она так сказать, рождается, созревает и наконец доходит до видимого совершенства в магазине.
— Вздумалось, и исполнено. Г. Ауербах столь был снисходителен, что предложил себя в чичероне. Сперва вошли мы в дом, коего большая половина занята огромною печью; в оной кальцинируется песчаный камень, первая материя, потребная для составления фаянса. Кальцинированный камень перевозится на мельницу; здесь колесо, имеющее 9 аршин в диаметре, приводит в движение, с помощью только полувершка воды, огромный вал; этот ещё четыре боковых валов, и все вместе, ворочая с страшным шумом 28 камней в 28 закрытых кадках, обращают кальцинированный песок, с нужною примесью воды, в род песчаного теста. Смолотый песок отправляется в цедильную, где процедя, смешивают оный с Глуховской глиной, которая прежде на толчае обращена была в тонкую пыль. По смешении сих двух составов и смятии в комки, везут их в токарню, большой дом о двух этажах, в котором множество токарных станков; при каждом находится мастер, имеющий определённую работу: один точит тарелку; другой вазу, третий чашу и проч.— В сем доме песок и глина получают первую форму свою и имеют цвет серовато-синий; жаль, что сей миловидной краски на сервизах оставить невозможно. Искусство токарей, чистота отделки, опрятная одежда и весёлые лица работников, а более всего чистота воздуха, ибо едва слышен запах глины, обращают на себя приятным образом внимание посетителя.
Теперь весь материал, получа вид и образ, провождается в обжигальную, где укладывают его в нарочно для тего устроенных капселях, род глиняных круглых ящиков. Четыре огромные печи, устроения на манер овинной, принимают капсели. Большой огонь разводится под сводами, а над оными садят капсели, как снопы в овинах, и отверстие замуровывается. — При мне вынимали их из печей; некоторые из них надтреснули, они жару не выдержали; но вещи в них хранящиеся не были попорчены, хотя так горячи, что голой рукой до них прикоснуться было невозможно. — Отсюда несут тарелки и проч. в глазировальную, а отселе опять в печь, откуда уже поступают в браковку. — Если что-либо, хотя немного покривилось, или не отдает надёжного от себя звона, то опрокидывается и поступает в печь, опять в браковку, на экзамен, и удостоенные одобрения переводятся в магазин. Вот какое мучительное истязание претерпевают песок и глина, до появления пред публикой в облагороженном виде чаши, вазы, тарелки и т.д. Как не подивиться дешевизне сих вещей, не сравнивая оных с дороговизною денег, а с трудностию экзамена, который тарелка выдержала в толчее, на мельнице, в токарне и в овинной печи; крайне приятно было узнать, что работники, не исключая рисовальщиков, гравёров, все Русские.
Между тем как я повсюду бегал, осматривал всё с большим любопытством, жена моя выбрала нужное, а иное, как водится и ненужное; да иначе и не возможно, ибо в таком прелестном магазине, каков г. Ауэрбаха, можно ли удержаться не купить лишнего, всё нравится, а потому обращается как будто в необходимость. Оконча дела наши в магазине, отправились мы к г. Ауэрбаху, коим приглашены были к обеду. — Это барыш, сказал я на ухо жене моей, и не ошибся, как читатель позже увидит.
По дороге, ведущей к дому фабриканта, усмотрел я ещё строение, в котором мы не были; полагая оное принадлежащим к фабрике, спросил я о назначении его. — Это больница, отвечал г. Ауэрбах, — заведённая мною для фабрики; но во время свирепствовавшей у нас холеры, спасла она всех нас от неминуемой гибели. — Много в ней больных, — спросил я, и получил в ответ, теперь нет никого. Расспрашивая, узнал я, что г. Ауербах был прежде аптекарем, не найдя больших выгод, продал он свою аптеку и завёл фаянсовую фабрику; но приобретённые им по части медицинской сведения употребляет он ныне в пользу страждущего человечества. Родной брат его, известный в Москве честностью и благотворениями своими, аптекарь Ауербах, снабжает его на сей предмет всеми нужными лекарствами, тоже безденежно.
Всякий поступок, носящий на себе отпечаток доброты сердечной, имеет право на уважение, и я внезапно сближаюсь до такой степени с человеком, который одарён этою добротою, как будто мы с ребячества были знакомы, приятели, друзья. Я с восторгом пожал руку г. Ауербаха и просил его сообщить мне средства, которые он употребляет против холеры. Признаюсь, любопытство моё доходило до крайности.
Во время сильной холеры в Москве фабрикант Ауербах, рассматривая подробно болезнь сию, чтобы в случаях нужды подать помощь на фабрике, убедился, что когда эпидемическая болезнь сия овладевает человеком, то, кроме известной тошноты и прочего, кровь как будто внезапно сгущается, тело хладеет, следуют судороги, а за сим, если не подана скорая помощь, — то прекращается и самая жизнь. — Из сих наблюдений извлёк он почти удостоверение: если найдешь средство, которое помогло бы скорее больного согреть, привесть кровь в обыкновенное своё течение, то болезнь должна неминуемо кончиться; о тошноте и прочем заботиться нечего, ибо истребя корень болезни — исчезнут и припадки, её сопровождавшие. Вернейшим средством для достижения сей цели почел он настоянный дикий перец в простом вине.
Фабрикант Ауербах ещё более удостоверился на опыте в изяществе сего способа лечения. В Карчевском уезде, где он живёт, явилась эта болезнь сперва между домашней птицей. Утки, гуси и прочие кружились, холодели, мучились судорогами и околевали. Он дал больным гусям несколько капель сей перечной настойки и с сего времени ни единая птица более не падала.
Когда ужасная эпидемическая болезнь сия распространилась между людьми, тогда из восьми человек на фабрике, а вообще из пятидесяти одержимых сею болезнью, явившихся к г. Ауербаху для лечения, ни единый не умер: — все спасены открытием столь простого способа. Коли это так, сказал я, то ученые системы, теории нередко убивают человека утончённостью искусства. Фабрикант Ауербах лечил следующим образом: смотря по летам, давал он от 4 до 10 капель опиума, разведённого в двух столовых ложках перечной настойки; приняв сие разом, поил он больного несколькими чашками мятного чая; иногда натирали тело нагретой сей настойкой и покрывали потеплее. Через несколько часов больной чувствовал облегчение; а на другой день, за исключением слабости, был совершенно здоров. Из всех больных, которых он лечил, видел я, между прочим, 60-летнюю старуху, из деревни Белавиной, г. Капитана Ульянина, по имени Домну, которая в сильной степени одержима была холерою, — руки и ноги оледенели, судорога явилась уже в груди. Г. Ауербах дал ей сперва ложечку своей настойки с смесью опиума, — повторил это, наконец влил в неё всю пропорцию, покрыл шубами, напоил мятным чаем, и она совершенно излечилась.
Комитет, учреждённый в том году в Москве, на случай выставки отечественных произведений, определил г. Ауербаху, в награду за отличную его фаянсовую посуду, большую золотую медаль. Какой величины должна быть медаль, чтобы наградить его за спасение 50 человек от холеры?
Мы отобедали у г. Ауербаха, заговорились, опоздали и вынуждены были переночевать. Хозяин наш интересен, и по пристрастному, кажется, предпочитанию своему к Омеопатической системе; он прямо отвергает существующую у нас вековую Аллопатическую. Предоставляя господам медикам решить, что лучше, отправлять ли нашу братию, на курьерских, Омеопатически, или на долгих, медленно, Аллопатически, а все-таки отправлять — это conditio sine qua non; ограничиваюсь торжественным объявлением, что прощаю всякий бескорыстный фанатизм, происходящий от сердца; притворный, из видов корысти, решительно ненавижу. Г. Ауербах уверен, хотя сам лечит, как и все, Аллопатически, что Омеопатическая система к человеческой натуре ближе; человек выздоравливает вернее и скорее; он восхищён ею, полагая, что она принесет человечеству пользу, а сердцу его нужно быть полезным; то как же ему не отдавать преимущество Омеопатической системе. — Не смею решить, сказал я г. Ауербаху, но кажется, что и доктор Санградо кое-как приверженцем был Омеопатической системы; по крайней мере, по словам Жиль-Блаза, половина Вальядолида отправлена была сим великим Омеопатом на курьерских в лучший мир! едва успевали тела погребать. Но это шутка; Жиль-Блаз был не Омеопат, и даже не Аллопат, а в предметах такой важности, какова жизнь человеческая, могут единственно г. медики определительно решить, которая из двух систем лучшая.
И семейство г. Ауербаха крайне интересно; среди беседы их, смиренной, кроткой, чувствуешь что-то такое особенное, напоминающее о богобоязненных патриархальных семействах, ныне редко встречаемых, а всё это сопровождается прелестью удивительной простоты.
Я заглянул в маленькую библиотеку; здесь два отделения. Первый ряд занимают на полках книги медицинские и, натурально, более Омеопатические, нежели противной системы. Но за сим первым рядом находится второй, как будто скрытый от глаз равнодушного любопытства: это книги религиозного содержания; между сими одна, кажется, много читана, а заметки из лент шёлковых и атласных свидетельствуют, что она была и в руках дам; книга эта под заглавием «Etwas für’s Herz». Я думал быть в обществе почтенных и добродетельных Гернгутеров или Квакеров. В какие наружные формы добродетель ни облекалась бы, сказал я, истинное преимущество её — восхищать сердце.
В заключение я должен извиниться пред г. Ауербахом, что без позволения его говорил о том, что по скромности своей он желал бы, может быть, таинственно сокрыть в сердце своём. Но всё хорошее, по моему мнению, должно быть доведено до сведения публики, коей он член, как и я. Сверх того замечено, что: хорошее должно усильно быть разглашаемо; дурное, расходится из уст в уста само собою, по пословице: добрая слава лежит, худая бежит.
На другое утро рано оставили мы почтенное и многочисленное семейство г. Ауербаха; мимоездом поклонился я ещё раз праху Астафьева и, благополучно, с сердцем довольным, возвратился в деревню свою, привезя с собой обильный запас для размышления и убеждения, что не худо иногда мужьям повиноваться любимому словечку жён: «как тебе угодно».
Я. И С.
Опубликовано в журнале «Москвитянин» №3 за 1844 г.
