Поводом для создания этой маленькой истории стали два загадочных письма Екатерины II фельдмаршалу графу П.С.Салтыкову, которые приводятся в эксклюзивном издании из нашей коллекции. Императрицу и фельдмаршала-героя «семилетней войны» связывала дружба и высокое доверие, которое питала Екатерина II к заслуженному военачальнику, не раз проявлявшему себя на поле брани и в службе. Эта дружба закончилась лишь в 1771 году, когда главнокомандующий Москвы попросился в отставку, не видя возможности справиться с обрушившейся на Первопрестольную эпидемией чумы, тушить которую в итоге пришлось графу Орлову. Но история, о которой пойдет речь ниже, случилась задолго до этого, в 1763 году, когда императрица, к тому времени лишь год как вступившая на престол, отправила графу два письма, которые и попали в наше поле зрения.
Как известно, Екатерина II имела привычку значительную часть своих распоряжений отдавать не через указы или циркуляры, а посредством личных писем адресатам: сенаторам, фельдмаршалам и иным вельможам. Темы в таких письмах поднимались самые разные — от вопросов о состоянии здоровья адресата и бракоразводных или иных дел, дошедших до сведения императрицы — до вопросов государственной важности, а порой даже и вовсе совершенно секретных. Искренне любившая русский язык и блестяще владевшая им, в своих письмах Екатерина писала преимущественно на русском, искусно используя все его оттенки и интонации — в зависимости от важности темы и степени своего расположения к собеседнику. А порой — старательно зашифровывая между строк то, чего посторонним, попадись им на глаза это письмо, знать не следовало. Получателю таких писем было важно научиться читать между строк, если он не хотел общаться с императрицей на языке указов и циркуляров. Граф Салтыков, без сомнения, таким умением обладал. Попробуем и мы разобраться, что скрывалось за первым из привлекших наше внимание писем, датированным 15 мая 1763 года:
«Указ нашему генералу фельдмаршалу графу Салтыкову. Кого мы определили в Московской Сенатской Конторе из наших сенаторов, о том мы уже дали знать нашему Сенату. Но чрез сие вам еще повелеваем, яко старшему, в той ж Сенатской Конторе по важнейшим делам присутствовать и препоручаем сверх того главное попечение о сохранении добраго порядка в сем столичном нашем городе, всевысочайше при том повелевая вам в свою команду принять дивизию Московскую, которою до сих пор командовал наш генерал Фельдмаршал граф Бутурлин и чтоб вы о всех оставшихся в Москве разных командах имели сведение и, принимая от них репорты, командирам их на всякие незапные приключения и происшествия давали свои наставления. Почему вы, кроме обыкновенных конторских репортов, можете доносить прямо на имя наше реляциями, как о состоянии города и в нем тишины, так и о добром во всех околичных и других местах порядке. Но чтоб вы, оставаясь главным в городе командиром, не имели недостатка по карактеру вашему в содержании благопристойнаго стола, а наипаче для празднования торжественных дней, то повелеваем вам получать из нашей Статс-Конторы на стол ваш по тысяче рублей в месяц, пока вы у сей должности пробудете. Впрочем мы уповаем, что вы, по ревности и усердию к службе нашей, во всем соответствовать желаниям нашим, к благосостоянию всех нам верноподданных склоняющимся, не оставите, и что благоденствие в сем столичном городе и тишина непоколебимы всегда пребудут. <Екатерина>. 1763 года Майя 15 дня. Москва.»
На первый взгляд, ничего особенно в письме мы не видим. Императрица приказывает Салтыкову взять под своё управление Московскую дивизию, ранее находившуюся под командованием к тому времени уже престарелого генерал-губернатора Москвы графа Бутурлина, а также лично присутствовать, «яко старшему», на всех важных заседаниях Московской Сенатской Конторы. Несмотря на внешнюю официальность, в письме есть скрытая похвала Салтыкову — то самое упоминание о его «карактере», свидетельствующее о том, что Екатерине была известна привычка Салтыкова при необходимости покрывать необходимые для службы расходы из собственного кармана. А вот что в письме обращает на себя внимание и, несомненно, было «считано» и графом Салтыковым, так это неоднократный пассаж об обязанности фельдмаршала следить о сохранении в городе «доброго порядка» и «тишины», а также расплывчатое упоминание о неких «незапностях и происшествиях», в случае которых именно Салтыков должен «давать свои наставления» командирам «разных команд». Ещё более странным это наставление выглядит в свете того, что императрица к моменту написания письма лишь три дня как выехала из Москвы: 12 мая она отправилась из Первопрестольной в путешествие по Ярославлю и Ростову Великому. Что же могло случиться за эти три дня, и зачем потребовались столь срочные указания?
Ещё более загадочное письмо было отправлено ею всё тому же графу Салтыкову уже 24 мая 1763 года: «Секретнейше. Граф Петр Семенович. Извольте ехать в город и иметь на нынешнее время особое недреманное око на безопасность столь великаго города, к чему претекстом вам служить могут часто бываемые пожары, а в нужное время Василий Иванович Суворов боле вам имеет открывать. Екатерина».
Слово «претекст» здесь является калькой с латыни и означает «повод». Иными словами, императрица приказывает Салтыкову быть в Москве, строго следить за безопасностью в городе якобы под предлогом частых пожаров, и получить необходимые инструкции у генерала-аншефа Суворова — отца будущего великого полководца. Тут нелишне вспомнить, что никаких значимых пожаров в Москве весной 1763 года не наблюдалось. А вот проблема с безопасностью — по крайней мере, в глазах Екатерины, действительно была, и нешуточная — именно о ней и намекает императрица между строк своих писем.
Весной 1763 года стало известно, что камер-юнкер Фёдор Алексеевич Хитрово — офицер и участник дворцового переворота 1762 года, приведшего Екатерину II к власти, с группой соратников организовал заговор против фельдмаршала Алексея Орлова — брата фаворита императрицы Григория Орлова. Поводом для заговора послужили слухи о намечающемся браке Екатерины с Григорием Орловым. Необыкновенный взлёт Орловых и раньше вызывал ропот двора, но брак с императрицей — это было уже слишком. Несмотря на то, что годом ранее все участники заговора сами поддержали приход Екатерины к власти, превращение Григория Орлова фактически в императора казалось незаслуженным и противоречащим интересам государства. В итоге решили: обратиться к Екатерине с просьбой отказаться от предстоящего брака, а в случае неудачи — убить обоих братьев, начав с Алексея Орлова, которого они считали главным виновником возвышения обоих братьев.
Однако планы заговорщиков выдал двоюродный брат Фёдора Хитрово — камер-юнкер Ржевский. Причём выдал не кому-нибудь, а самому графу Алексею Орлову. Известие о возможном заговоре застало Екатерину в Москве, где она находилась после коронационных торжеств сентября 1762 года. Посколько всего менее чем год назад Екатерина II сама устроила дворцовый переворот, устранив своего мужа — императора Петра III, ей вовсе не улыбалась перспектива столкнуться с аналогичным заговором, но уже против самой себя. Возможно, именно поэтому 12 мая императрица отправилась в вояж по Ярославлю и Ростову Великому, чтобы арест заговорщиков и дознание прошли в её отсутствие — Москве с её консерватизмом и извечной оппозицией к петровским реформам Екатерина не доверяла, называла её «столицей безделья» и не скрывала своей нелюбви к Первопрестольной.
К тому же, императрице был не вполне понятен истинный масштаб заговора. Понятное дело, что камер-юнкера Федора Хитрово следовало немедленно арестовать и допросить, но что если вслед за этим в городе начнутся волнения. Возможно, поэтому свое первое письмо Екатерина отправляет на третий день после своего отъезда — лишь добравшись до безопасного Ярославля.
Не менее важным был вопрос о том, кто возглавит расследование. Годом ранее покойный супруг Екатерины — император Петр III до своего отречения и загадочных «геморроидальных колик», от которых он будто бы скончался, успел издать несколько указов — в том числе о роспуске зловещей Тайной канцелярии (Канцелярии тайных и розыскных дел), занимавшейся политическим сыском. Она перестала существовать как самостоятельный орган, а её функции частично были возложены на Тайную экспедицию при Сенате — с акцентом на необходимость соблюдения законности при расследовании и запрете пыток. Вот откуда требование к Салтыкову лично присутствовать в Сенатской комиссии «по важнейшим делам». А упоминавшийся во втором письме генерал-аншеф Василий Иванович Суворов, некогда занимавший видный пост в Тайной канцелярии, после её упразднения стал одним из руководителей Тайной экспедиции при Сенате — именно он и должен был на словах передать графу Салтыкову истинную причину столь высокой озабоченности Екатерины соблюдением порядка и тишины в Москве.
По всей видимости, решение об аресте и допросе Федора Хитрово было принято Екатериной 24 мая во время её нахождения в Ростове Великом. В тот же день она отправляет второе письмо Салтыкову, а 26 мая направляет главе тайного сыска Василию Ивановичу Суворову указание допросить князя Ивана Несвицкого и, при необходимости, арестовать Хитрово. При этом Екатерина призывала Суворова действовать максимально осторожно, чтобы не взволновать город, но непременно выяснить всю правду, различая «слова с предприятием». 27 мая Фёдор Хитрово был арестован и допрошен. Он подтвердил слова других арестованных (офицеры Ласунский и Рославлев), что заговор не был направлен на свержение Екатерины, но имел целью устранение обоих Орловых в случае намерения императрицы сочетаться браком в Григорием Орловым, поскольку такой брак «стал бы государственным бедствием».
Тем временем, начали сбываться худшие опасения Екатерины: после ареста Хитрово и его товарищей по Москве поползли слухи, на площадях стали говорить о новом перевороте и о возможном свержении Екатерины, звучали «воровские речи», будто причиной этого стало незаконное восшествие её на престол. Несколько портретов императрицы были сорваны с триумфальных арок. Не добавляло оптимизма и сделанное Федором Хитрово во время допроса утверждение о том, что против брака императрицы с Григорием Орловым «были все».
Нам доподлинно неизвестно, какие меры в эти дни предпринимал фельдмаршал П.С.Салтыков, дабы успокоить волнения. Но ему совершенно определенно удалось удержать ситуацию под контролем, ибо уже 1 июня Екатерина благополучно вернулась в Москву. Во избежание новых слухов делу о заговоре было решено не давать большой огласки, а проще говоря просто замять. Федора Хитрово тихо уволили со службы и сослали из Москвы навечно в его имение в Орловском уезде, где он и умер спустя десять лет. Его соратники были просто уволены со службы. 11 июня 1763 года Екатерина выпустила «Манифест о молчании», запрещавший обсуждать государственные дела и распространять слухи, не касающиеся непосредственно жителей. Этот Манифест зачитывался повсеместно под барабанный бой. А уже 14 июня императрица спокойно отправилась в Санкт-Петербург, по дороге направив П.С.Салтыкову короткое письмо из г.Клина: «Граф Петр Семенович. Зная, что вы желаете ведать о продолжении моего пути, через сие уведомляю вас, что я сего утра, то есть воскресенье, в четвертом часу поутру сюда в Клин в добром здоровье приехала. После обедни поедем далее. Дорога посредственна».
Иных забот к тому времени у императрицы уже не было.
