Французская гравюра «Bains Russes» («Русские бани») — лист № 16 из первого тома книги Жана-Мари Шопена «Россия» (Russie). Книга вышла в Париже в 1838 году в многотомной серии «L’Univers pittoresque» («Живописная вселенная») издательства братьев Фирмен-Дидо. Как следует из подписей на гравюре, рисунок выполнил художник Вернье, гравировал Шайо, а работой над иллюстрациями руководил Огюстен-Франсуа Леметр. Гравюра оформлена в раму с зелёным паспарту.
Перед нами мыльня, полная пара. Слева в глубине горит огонь в печи, рядом деревянная кадка, у печи стоит фигура с ушатом на голове. В центре на полках и на полу парятся, высоко занося веники. Справа стоит молодая женщина с распущенными почти до колен волосами, у её ног сидит другая, прижимая к себе ребёнка, рядом ещё одна поднимает веник. На полу лежат ковш и шайка. Бумага покрыта мелкими рыжеватыми пятнами.
Книга, в которую входила эта гравюра, была одной из попыток рассказать французскому читателю о России целиком. Её автор Жан-Мари Шопен был личным секретарём князя Куракина, русского посланника при французском дворе, и много писал об истории славянских народов, прежде всего русских. Два тома «России» включают в себя обширнейшие сведения об истории, географии и этнографии России и содержит десятки гравюр: виды городов, костюмы, сцены народной жизни. В нашей коллекции уже есть листы из этой книги — «Вид на Тверь» и «Волжские рыбаки». «Русские бани» выделяются среди них: художник изобразил не пейзаж и не уличную сцену, а то, что обычно скрыто за дверью. Обнажённые тела и распущенные волосы женщин написаны скорее в античной манере, но жар, пар и веники выглядят вполне достоверно.
Пожалуй, самый знаменитый в истории рассказ о русской бане вложен в уста иностранца, и этим иностранцем был апостол Андрей. В «Повести временных лет» есть предание о том, как Андрей, поднявшись по Днепру, пришёл к славянам, «где нынче стоит Новгород», а потом рассказывал в Риме: «Диво видел я в Славянской земле, когда шел сюда. Видел бани деревянные, и натопят их сильно, и разденутся и будут наги, и обольются мытелью, и возьмут веники, и начнут хлестаться, и до того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студеною, и только так оживут. И творят это постоянно, никем же не мучимые, но сами себя мучат, и то творят не мытье себе, а мученье» (перевод О.В.Творогова).
А в XVII веке через Московское государство в Персию и обратно проехало голштинское посольство. Его секретарь, учёный Адам Олеарий, оставил одно из самых подробных описаний тогдашней России. В Астрахани он нарочно пробрался в общественную баню, «чтобы видеть лично, как они моются». Баня была разгорожена бревнами на мужскую и женскую половины, но входили и выходили все через одну дверь. По словам Олеария, русские «в состоянии переносить сильный жар», и «когда они совершенно покраснеют и ослабнут от жары до того, что не могут более вынести в бане, то и женщины и мужчины голые выбегают, окачиваются холодною водой, а зимою валяются в снегу и трут им, точно мылом, свою кожу, а потом опять бегут в горячую баню» (перевод А.М.Ловягина). Общая баня, где рядом моются мужчины, женщины и дети, на нашем листе невольно перекликается с этим рассказом.
Гравюра «Русские бани» органично дополняет другие листы из книги Шопена в нашей коллекции — будь то «Вид на Тверь» или «Волжские рыбаки»: вместе они складываются в многогранный взгляд иностранца на Россию, где пейзаж, костюм и бытовая сцена равноправны. При этом именно сцена бани выходит за рамки привычного «путевого очерка» и показывает частную, скрытую от посторонних глаз сторону жизни — и тем ценнее этот лист как исторический и художественный памятник.
