«31 января. Если у этой скучной записи найдётся когда-либо читатель, то я прошу его простить меня, что я нет-нет, да и — пропишу тут о себе, то о своих присных, и вот сегодня та же скучная история, а именно, о себе. Впрочем, на этот раз у меня есть оправдание: надо же закончить то, что вчера значилось на этих листах. Одним словом, о комиссаре, долженствующем заменить меня. Им выбран мною любимый молодой человек, конторщик лет 23–24-х, некто Николай Сергеевич Григорьев, в сущности, мой ученик, за 7 лет моего руководства научившийся недурно составлять деловые бумажки и, надо правду сказать, отличавшийся среди других служащих добросовестностью и усердием. Сегодня в полдень он уже не без волнения вручил мне официальную бумагу, по содержанию своему заслуживающую, так сказать, общественного интереса, а потому я её списываю тут полностью, буква в букву: «Комиссар над национализированными пароходными предприятиями г.Москвы. Января 30-го дня 1918 г. № 14. Копия рабочей группы президиума районного экономического комитета. Агенту о-ва “Самолёт” Н.П.Окуневу. В силу полномочий, предоставленных мне президиумом СРСКД (Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов — ред.), мною, впредь до утверждения рабочей группою президиума районного экономического комитета, назначен комиссаром всех московских учреждений В/о-ва Н.С.Григорьев. Сообщая об этом, предлагаю вам немедленно сдать ему все дела, имущество, денежные средства и сложить свои служебные обязанности, впредь до особого извещения. Комиссар А.Лукашев.»
Что добавить по поводу этого манускрипта? Разве только то, что моё бывшее правительство, т.е.правление общества, никогда мне в бумагах своих ничего «не предлагало», «не предписывало», а всегда только «просило» сделать то-то и то-то.
А это вот и меня самого задело очень чувствительно: в исполнение декрета о национализации торгового флота сегодня заявился к нам в контору конторщик «Восточного общества», некто Александр Герасимович Лукашев, и заявил, что он назначен СРСД комиссаром над московскими пароходными конторами и пристанями и что ему предоставлено право назначить по его выбору в каждое отдельное предприятие своего комиссара, причём он пояснил нашим служащим (их у нас здесь, кроме меня, только 11 человек), что было бы желательно, чтобы они наметили кандидата в комиссары из своей среды. Когда те единогласно выразили желание иметь своим комиссаром не кого иного, как меня, — Лукашев категорически заявил им, что это не пройдёт, так как все директора, управляющие и вообще администраторы должны быть отстранены от участия в делах и могут оставаться пока в качестве «советчиков», а если бы они заявили согласие на занятие более низших должностей (что ныне, пожалуй, выгоднее по окладам), то на это не соглашаться и вообще стараться совсем обходиться без них.
После беседы со служащими он удостоил и меня коротенькой и довольно сухой беседой, из которой я узнал, что в громадном соединённом предприятии «Восточного общества» и «Кавказ и Меркурий» уже назначен комиссаром один молоденький конторщик, а двое главных управляющих — старый, опытный и заслуженный А.Е.Шевченко и молодой, высокообразованный и симпатичнейший Г.Л.Минскер — совсем отстранены от должностей и не оставлены даже «советчиками».
Вот как распоряжаются с нами, с «приспешниками капиталистов», товарищи! Бывало, старые хозяева, даже за наши провинности, смещали нас, увольняли или «переводили» на иные должности с джентльменской конфузливостью: придумывали какой-нибудь не оскорбляющий человеческое достоинство компромисс, предлог, давали какую-нибудь компенсацию, а тут — чёрт знает что! Ждал награды, горд был сознанием, что служишь честно и на пользу доверителей, и на благо своей семьи и подчинённых, и всё это — насмарку, моментально — в 24 минуты.
Это хуже, чем с генералами, тех могут выбрать в писаря, в кашевары, а нам не дали и такой перспективы: так и сказали: вам и в конторщики нельзя! Странное теперь наше положение: мы распоряжались чужим добром по доверенности лиц известных и должны в силу этих доверенностей возвратить это добро им же, конечно, вот приходят неизвестные лица и строго-настрого говорят: отдай всё хозяйское им и сам убирайся на все четыре стороны, а что касается твоего собственного добра в виде залогов, взносов в сберегательную служебную кассу и в виде заслуги по годам служения, — на то ответ: это нас не касается, или «это будет обсуждаться в особой комиссии». А когда она соберётся, где, из кого, — господин главный комиссар и сам не знает. Но, как теперь часто говорят, «Бог не выдаст, свинья не съест».
Эти строки в январе 1918 года записал в свой дневник Н.П.Окунев — скромный служащий, агент и глава московского представительства старейшей российской пароходной пароходной компании — Общества «Самолёт», осуществлявшей пассажирские и грузовые перевозки по Волге от Твери до Астрахани. Головная контора общества располагалась в Санкт-Петербурге, а в Москве, в доходном доме страхового общества «Россия» на ул.Малая Лубянка, располагалось его московское представительство: 12 человек во главе с начальником конторы и официальным агентом Никитой Потаповичем Окуневым. В этом же здании находились конторы конкурентов — в частности, пароходной компании «Кавказ и Меркурий». Был у общества «Самолёт» в Москве и собственный амбар с пристанью на Пупышевской набережной Москвы — это часть нынешней Космодамианской набережной от бывшего Комиссариатского переулка до Краснохолмского моста, прямо напротив здания бывшего кригскомиссарата.
Никита Потапович Окунев работал в «Самолете» с 1911 года, служил исправно, снимал квартиру с семьей на Просвирнином (ныне Просвирин) переулке, 13, близ Сретенки, в доходном доме московского купца Ивана Михайловича Кузнецова, державшего собственный торговый дом «Кузнецов И.М. и Ко» на Космодамианском пер.,1 с конторой в Средних торговых рядах. И всё было ничего, пока не случилась революция, и Никита Потапович, как и тысячи подобных ему конторских служащих, в один день не потерял работу: в конце января 1918 года большевиками компания «Самолет» была национализирована и со временем превратилась в Волжское государственное речное пароходство (ВГРП). Новость о национализации стала для Никиты Потаповича ударом — рушилась вся его жизнь и карьера, которую он — бывший приказчик из крестьянской семьи, так долго и старательно строил. И, разумеется, Окунев доверил и свои переживания дневнику.
Мемуаристом Никита Потапович стал еще в 1914 году — с началом Первой мировой войны, которая казалась ему — к тому времени уже 50-летнему служащему компании «Самолет» — началом конца привычного миропорядка. Предчувствие его не обмануло, и революция 1917 года лишь подтвердила его опасения. Очевидно, не рассчитывая на будущую публикацию своих мемуаров, Окунев ведет их по мере появления новых впечатлений, и скрупулезно записывает всё, что принёс ему каждый последующий день: вести с фронтов, внутренние и международные события, слухи в толпе, цены на продовольствие и дрова. Записи после 1917 года, несмотря на обилие драматических событий, он сам называет «утомительным однообразием безобразий», а свои личные переживания «скучными» — таковыми они видятся ему на фоне масштабных событий в стране. И всё же эти записи увидели свет — правда, лишь в 1990-е годы, когда они были изданы под названием «Дневник москвича, 1917–1920», и стали для потомков ценнейшим свидетельством мельчайших подробностей того, что происходило в Москве в 1917-1920-е годы.
