Так бывает, что даже относительно короткий период в истории той или иной страны называют «эпохой» — в случае, если в течение него произошло что-то из ряда вон выходящее, ну или как минимум если этот период оставил неизгладимое впечатление в памяти людей. Короткое правление императрицы Анны Иоанновны, длившееся всего-то 10 лет, с 1730 по 1740 год, как раз и стало таким примером. Вошедшее в историю под названием «бироновщина», это десятилетие неизменно вызывало смешанный с ужасом интерес у последующих поколений жителей Российской империи — при том что в истории России бывали и правители куда более жестокие, и времена куда более тяжкие. Но из всех них именно эпоха «бироновщины», во-первых, была ещё очень очень свежа в памяти людей, многие её герои и свидетели — или как минимум их дети и внуки — были живы и составляли значительную часть тогдашнего высшего общества. К тому же, после 1825 года и восстания декабристов именно порядки и нравы времен Анны Иоанновны и её фаворита служили наиболее ярким примером всего того отвратительного, от чего передовые умы России хотели впредь избавить самодержавную власть, ограничив её если не конституцией, то хотя бы с помощью идеологической трансформации и законодательных реформ. Неудивительно, что на протяжении всего XIX века эпоха Анны Иоанновны привлекала взгляды писателей, историков и художников. Знаменитый «Ледяной дом» Ивана Лажечникова стал едва ли не первым широко известным российским произведением в жанре исторического романа. Периоду правления Анны Иоанновны посвятил целую книгу крупнейший российский биограф, писатель и диссидент князь Петр Владимирович Долгоруков, яркую характеристику этому времени оставил в своих произведениях и писатель Михаил Пыляев. Живописцы не остались в стороне, и в 1872 году известный русский художник-передвижник, член академического Совета Императорской Академии художеств Валерий Иванович Якоби (1834–1902) написал картину «Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны», гелиогравюра с которой из альбома «Московская городская художественная галерея П.и С.Третьяковых» имеется в нашей коллекции. Картина эта интересна тем, что по ней можно провести настоящую «экскурсию» по основным героям, а значит и нравам того времени. Давайте попробуем это сделать.
С правой стороны картины на постели изображена сама императрица Анна Иоанновна — то ли дремлющая, то ли болеющая. Любительница охот (Анна Иоанновна собственноручно стреляла десятки оленей и других зверей в специально построенном для неё вольерах в конюшнях Бирона или в Петергофе), роскоши и варварских увеселений, на картине императрица единственная, кто не принимает никакого активного участия в изображенной сцене, однако всё происходящее вокруг непосредственно связано с ней и царившими при ней порядками.
С левой руки императрицы, возле постели, держит стаканчик с лекарством для неё жена Бирона — графиня Бенигна Готлиба, урожденная фон Тротта-Трейден. Графиня выглядит невеселой и подавленной — и тому есть причина: она прекрасно осведомлена об отношениях своего мужа с императрицей — да что там, вынуждена на протяжении многих лет играть роль матери их ребенка. Незавидная участь!
Сам граф Эрнест Иоганн Бирон — фаворит и фактический правитель России — восседает у изголовья кровати императрицы, вальяжно закинув ногу на ногу. Кажется, он более занят своими ногтями, нежели происходящим вокруг, но на деле сосредоточенно слушает, что нашептывает ему на ухо расположившийся позади начальник Тайной розыскной канцелярии сенатор Андрей Иванович Ушаков, в свое время подписавший смертный приговор сыну Петра I Алексею, а во времена Анны Иоанновны возглавлявший преследование и надзор за политическими противниками императрицы и Бирона — князей Долгоруких и Голицыных, Артемия Петровича Волынского и фельдмаршала Христофора фон Миниха. Пройдет несколько лет, и Ушаков, уже при Анне Леопольдовне, быстро сориентируется в новых обстоятельствах, присягнет Миниху, обвинит своего бывшего патрона Бирона в попытке узурпации власти и отправит его в ссылку. А ещё через год, когда в результате дворцового переворота к власти придет Елизавета Петровна, тот же Ушаков цинично обвинит теперь уже фельдмаршала фон Миниха «в злоумышлениях на здоровье принца Иоанна Антоновича, герцога Брауншвейгского» — несмотря на то, что именно Елизавета заточит младенца-императора в башню крепости Дунамюнде, разлучит с родителями и приговорит к пожизненному заточению, в котором спустя 23 года, уже при Екатерине, он будет убит якобы при попытке бегства. За свои труды Андрей Ушаков получит от Елизаветы Петровны титул графа.
В ногах императрицы, у постели, на разложенной на полу медвежьей шкуре сидит, с улыбкой глядя на шутов, очень влиятельная при императорском дворе любимая карлица-шутиха калмычка Евдокия (Дуня), которой Анна Иоанновна дала прозвище Буженинова в честь любимого кушанья карлицы. Среди всех шутих Дуня выделялась умением строить самые забавные гримасы, а также природной хитростью и острым языком, из-за чего её опасались придворные. Карлица на картине ещё не знает, что скоро императрице придёт в голову идея женить её на одном из шутов на картине — пожилом князе Михаиле Алексеевиче Голицыне, и провести невероятную по жестокости свадьбу «новобрачных» в доме изо льда, специально выстроенном для этого на Неве между Адмиралтейством и Зимним дворцом, заставив их провести ночь в ледяной комнате в 30-градусный мороз, в результате чего те едва не замерзли насмерть.
Наконец, на переднем плане картины справа, за карточным столиком, веселится одетая в шикарное светлое платье статс-дама Наталья Фёдоровна Лопухина (урождённая Балк) — племянница Анны Монс, фаворитки Петра I; компанию ей составляют обер-гофмаршал двора граф Рейнгольд Густав Лёвенвольде (после падения режима Анны Иоанновны он будет осужден за растрату казенных денег и сослан в Соликамск, где и умрет) и герцогиня Анастасия Ивановна Гессен-Гомбургская — дочь фельдмаршала Ивана Юрьевича Трубецкого, будущая активная участница дворцового переворота 1741 года, который положит конец правлению «брауншвейгского семейства» и приведет к власти Елизавету Петровну. В отличие от хохочущей над шутами Лопухиной, герцогиня Гессен-Гомбургская взирает на происходящее с плохо скрываемом презрением, что также постарался отобразить художник.
За спиной герцогини о чем-то шепчутся фельдмаршал Христофор фон Миних, который через несколько лет покончит с правлением Бирона, и генерал-кригскомиссар князь Никита Юрьевич Трубецкой, в честь отца которого был назван Трубецкой бастион Петропавловской крепости, после смерти Анны Иоанновны будущий генерал-прокурор и председатель Правительствующего сената.
Обратимся к средней части картины. По правую руку от Бирона мы видим мальчика-подростка с холодным и жестким выражением лица, замахивающегося на шутов кнутом. Это младший сын Бирона — Карл, родившийся в 1728 году в Курляндии. Считается, что настоящей матерью Карла Бирона была сама будущая императрица Анна Иоанновна, чья связь с Эрнестом Иоганном Бироном началась задолго до её воцарения на российский престол, ещё в бытность её герцогиней Курляндской.
Супруга Бирона — Бенигна Готлиба, как считалось, была в курсе этой связи и даже имитировала беременность, в то время как Анна скрывала её от посторонних. И хотя никаких документальных подтверждений этому нет, в пользу этой версии говорит необыкновенная привязанность Анны Иоанновны к мальчику, а также тот факт, что, получив приглашение на престол, она настояла на его переезде в Россию, а в Санкт-Петербурге установила его детскую кроватку в собственной спальне. Так или иначе, маленький Карл с детства был крайне избалован императрицей, не знал меры в роскоши, любил жестокие шутки и был, как и его предполагаемая мать, совершенно равнодушен к чужим страданиям. Его любимыми занятиями было обливать чернилами или вином наряды вельмож или срывать с них парики. Его гувернеры постоянно менялись, стоило им сделать ему замечание. После опалы Бирона юный Карл разделил с ним ссылку, после чего отправился в путешествие в Европе, где снискал славу кутилы и мота, а в 1768 году даже был посажен в Бастилию по обвинению в фальшивомонетничестве.
За спиной юного Карла Бирона с неудовольствием и даже легкой оторопью смотрит на игры шутов Анна Леопольдовна — племянница императрицы, будущая правительница России и будущая мать младенца-императора Иоанна VI, лишенного свободы и власти Елизаветой и погибшего в застенках при Екатерине Великой. Взойдя на престол, Анна Леопольдовна упразднит институт придворных шутов. Рядом с ней французский посол де Шатарди с любопытством взирает на дикие забавы московитов, а за его спиной тихо говорит с кем-то из придворных лейб-медик императрицы Иоганн Герман Лесток — граф Римской империи, доктор-хирург, пользовавшийся большим влиянием при дворе и пользовавшийся особым покровительством Анны Иоанновны. В 1741 году, тем не менее, Лесток поддержал дворцовый переворот и воцарение Елизаветы Петровны, но через несколько лет в результате дворцовых интриг был обвинен в заговоре против неё и провел 13 лет в ссылке в Великом Устюге.
Теперь обратим внимание на собственно шутов. Многие из них — не какие-то там скоморохи, а представители знатнейших родов, наказанные Анной Иоанновной за те или иные «проступки». Зачастую, как станет понятно ниже, весьма сомнительные. На переднем плане растянулся животом на полу круглолицый граф Алексей Петрович Апраксин — представитель знатного царского рода, сын боярина и президента Юстиц-коллегии времен Петра I графа Петра Матвеевича Апраксина и племянник знаменитого генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина.
В шуты граф Апраксин был определен Анной Иоанновной одновременно со своим тестем — князем Михаилом Алексеевичем Голицыным (на картине стоит согнувшись за спиной Апраксина, и через него прыгают в чехарду другие шуты) за смену православной веры на католическую. Собственно, виновником всех этих несчастий стал Михаил Голицын, в 1729 году, после смерти своей первой жены, во время поездки в Италию женившийся, как поговаривали, на итальянской дочери трактирщика и сменивший ради этого свое вероисповедание. Сам Голицын изначально не придал большого значения этому факту, однако из осторожности по возвращению из Италии избегал появляться при Дворе и поселился в Немецкой слободе в Москве. Вскоре о его «тайном браке» и смене веры узнала императрица, по обыкновению пришла в ярость и вызвала его в Санкт-Петербург, где и определила его вместе с зятем — графом Апраксиным, женатым на дочери Голицына Елене и также принявшим католичество, в шуты, дав пожилому представителю одного из знатнейших родов унизительное прозвище «Квасник». Образ Михаила Голицына в своем произведении «Ледяной дом» описал Иван Лажечников, изобразивший его по именем Тимофея Кульковского. При дворе уже немолодой князь Михаил Голицын подвергался большому унижению, его родня по сути отвернулась от него. Кульминацией его злоключений стала затеянная императрицей его «свадьба» в Ледяном дворце с шутихой Бужениновой, которая позже родила ему в этом браке двоих сыновей.
Лежащего графа Апраксина стегает кнутом усевшийся на полу в традиционном шутовском наряде один из старейших шутов того времени — крещеный еврей Ян Д’Акоста (в русской интерпретации Лакоста), герой многочисленных светских анекдотов, бывший шутом еще при Петре I. В детстве, бежав вместе с отцом и братом из Португалии в конце XVII века, Лакоста поселился в Гамбурге, где открыл маклерскую контору. В 1712 или 1713 году в Гамбурге он познакомился с Петром I, который и пригласил его вместе с семьей в Россию. Лакоста был человеком умным, владел шестью языками и превосходно знал Библию. При дворе Петра I Лакоста получил имя Пётр Дорофеевич — вместе с юным императором активно внедрял «европейские» нравы, стриг бороды и резал полы кафтанов боярам. Тогда же принял православие. За усердную шутовскую службу Пётр I пожаловал ему титул «самоедского короля», подарив один из безлюдных островов Финского залива — Соммерс. В 1723 году после ссоры и, как поговаривали, пьяной драки с Александром Меньшиковым в опалу попал барон Петр Шафиров — вице-канцлер и видный российский дипломат при дворе Петра I. Как и Лакоста, Шафиров был евреем по происхождению, только не португальским, а польским. С Лакостой они подружились ещё во времена Прутского похода Петра I. После ссоры с Меньшиковым дело Шафирова рассматривалось в сенате, он был обвинен в казнокрадстве и приговорен к смертной казни (позже замененной ссылкой). Шут Лакоста оказался едва ли не единственным человеком, осмелившимся навестить Шафирова в тюрьме. Узнав об этом, Меньшиков обвинил Лакосту в соучастии в казнокрадстве и чуть ли не государственной измене и добился его отправки в сибирскую ссылку, откуда шут был возвращен лишь по приказу Анны Иоанновны. Она же, по некоторым данным, даровала заслуженному шуту графское достоинство. Об истинном придворном «весе» Лакосты говорит тот факт, что дочери его были женаты на представителях знатнейших дворянских родов, и позже им благоволила сама императрица Екатерина Великая.
На спину к склонившемуся пожилому князю Голицыну вскочили ещё двое шутов. Один из них — князь Никита Федорович Волконский. Анна Иоанновна определила его в шуты, как считалось, «по давнишнему злу к жене его Аграфене Петровне». Дело в том, что в свое время будущая супруга князя Никиты Волконского — Аграфена Бестужева, дочь гоф-маршала Петра Бестужева, в юности своей жила в Митаве, где считалась светской соперницей тогдашней герцогини Анны Иоанновны. Обе устраивали пышные приемы и балы, но напыщенная и уже не сильно молодая Анна Иоанновна проигрывала на фоне молодой, раскрепощенной и остроумной Бестужевой. Там же, в Митаве, с Аграфеной и познакомился молодой князь Никита Волконский, приехавший на службу к ее отцу. Вскоре молодые обвенчались, у них родился сын Михаил, а позже супруги перебрались в Санкт-Петербург, где Аграфена Петровна была зачислена гоф-дамой в придворный штат императрицы Екатерины I. Но вскоре случался скандал: князь Александр Меньшиков узнал, будто бы чета Волконских с группой своих друзей нелестно отзывались о светлейшем князе, задумавшем женить свою дочь Марию на наследнике престола Петре Алексеевиче (Петр II). В результате Аграфена Петровна была выслана в свою деревню, а в 1728 году Верховный тайный совет по навету её же крепостных сослал её в Введенский Тихвинский монастырь. А два года спустя на трон взошла Анна Иоанновна, не забывшая былой ревности к своей светской сопернице. Первым делом императрица распорядилась ужесточить условия содержания Аграфены Петровны в монастыре, а когда та вскоре умерла, принялась за её мужа. Императрица приказала московскому главнокомандующему графу Семёну Салтыкову собрать самые мелкие сведения о повседневной жизни Никиты Волконского: «вели расспросить людей, которые больше при нём были в бытность его тамо, как о жил и с кем соседями знался, и как их принимал, спесиво или просто, так же чем забавлялся, с собаками ль ездил, или другую какую имел забаву, и собак много ль держал, и каковы, а когда дома, то каково жил, и чисто ли в хоромах у него было, и какова была пища, и какова была пища, не едал ли кочерыжек, и не леживал ли на печи, и о том обо всём и тех его людей распрося их подлинно, вели взять сказки и пришли к нам…, и где он сыпал, бывали ль у него тут горшки и кувшины, так же и деревянная посуда…”. Вскоре императрица вызвала Волконского в Санкт-Петербург, где и произвела его в шуты, вменив ему в обязанность ухаживать за своей любимой собачкой Цытринькой. Кроме того, Волконский был обязан постоянно разыгрывать нелепую сцену, в которой он будто бы по ошибке женился на престарелом князе Голицыне. Лишь через 10 лет, перед самой своей смертью в 1740 году, Анна Иоанновна освободила Никиту Волконского от шутовских обязанностей и пожаловала ему чин майора. Однако вскоре после того он умер.
А на самом верху шутовской пирамиды восседает один из самых известных шутов — Иван Алексеевич Балакирев (1699-1763), представитель обедневшего дворянского рода, поступивший при Петре I на службу в Преображенский полк. Со временем Балакирев был замечен Петром I и приближен ко двору, где часто развлекал императора своими шутками, хотя и не был назначен шутом. Близость ко Двору и сыграла с ним злую шутку. В 1723 году Балакирев получил должность ездового (курьера) при императрице Екатерине I. А год спустя наружу выплыл скандал, связанный с любовными отношениями между императрицей и Виллимом Монсом — братом фаворитки Петра I Анны Монс, который получил должность камер-лакея Екатерины I и будто бы вступил с ней в любовную связь. В результате разъяренный Петр I казнил Виллима Монса, чью заспиртованную голову установил в комнате своей супруги, а Иван Балакирев как человек, участвовавший в тайной переписке императрицы, был подвешен на дыбу, лично «с пристрастием» допрошен императором, а затем нещадно бит батогами и сослан в ссылку, откуда через 3 года его вернула ко двору воцарившаяся на престол к тому времени уже овдовевшая императрица Екатерина I. Балакирев получил чин поручика лейб-гвардии и жил не зная бед до воцарения Анны Иоанновны, вновь определившей его в штат придворных шутов, где он и состоял до самой её смерти в 1740 году.
Есть на гравюре и еще один шут — его можно разглядеть в левой части картины, где он изображён пляшущим со скрипкой в руках. Это знаменитый в те годы шут Педрилло (полное имя Пьетро Мира Педрилло), известный при дворе под шутовскими кличками «Адам», «Адамка», «Антонио», «Антоний» и «Петрушка». В ряду прочих шутов Педрилло стоял особняком: в отличие от других, для него шутовское ремесло было не наказанием, а знаком доверия императрицы и её фаворита Бирона — и к тому же прекрасным способом личного обогащения.
Педрилло родился в 1690-х годах в Неаполе, в семье скульптора. В 1730 году — в начале правления Анны Иоанновны, Педрилло приехал в Санкт-Петербург, где был принят на службу в придворный театр буффом (актером комического жанра) и скрипачом в оркестре итальянской оперы. Однако вскоре у него случился конфликт с другим знатным соотечественником — композитором и капельмейстером при дворе Анны Иоанновны итальянцем Франческо Арайя. В результате Педрилло был вынужден оставить театр и по протекции Бирона, с которым он уже успел завязать какие-то отношения, был принят в придворные шуты с очень неплохим по тем временам жалованьем в 100 рублей в год. Очень скоро Педрилло завоевал доверие императрицы — не в последнюю очередь благодаря своему остроумию, находчивости и умению прекрасно играть в карты, что было одним из любимых развлечений императрицы. Дошло до того, что на придворных банкетах Анна Иоанновна не раз поручала Педрилло играть за себя и расплачиваться при проигрыше. Со временем Педрилло стал выполнять другие, более деликатные поручения — например, он помогал выписывать из-за границы известных певцов, и даже участвовал в переговорах с Джаном Гастоне Медичи, последним великим герцогом Тосканским, о покупке для Анны Иоанновны знаменитого тосканского алмаза «Флорентиец» или «Великий герцог Тосканы» весом в 137,3 карата. Переговоры, впрочем, не увенчались успехом, и алмаз остался во владении семьи Медичи, а затем перешел к Габсбургам. После Первой мировой войны его следы теряются.
Зная доверительные отношения Педрилло с императрицей и его острый язык, многие придворные старались задобрить шута или привлечь его на свою сторону в дворцовых интригах. Всё это приносило шуту немалую выгоду, а зарабатываемые деньги он пускал в рост под проценты. Наибольшую известность шуту принесла его бутафорская «свадьба» с козой, оформленная по всем правилам дворцового этикета, гостями на которой была сама Анна Иоанновна, Бирон и, разумеется, вся императорская свита. Эта хоть и шутовская, но сопровождавшаяся вполне материальными подарками свадьба принесла Педрилло около 10 тысяч рублей золотом. После смерти Анны Иоанновны в 1740 году Педрилло покинул Россию и, собрав накопленные за годы службы богатства, благополучно вернулся в Италию.
Но вернемся к картине. На переднем плане в левой части картины, возле стойки с попугаями и приютившимися на полу двумя шутихами-калмычками, мы видим подобострастно склонившегося в поклоне пухлого человека с фолиантом в руках. Таким художник изобразил известного российского поэта, филолога и переводчика Василия Кирилловича Тредиаковского — главного придворного стихотворца Анны Иоанновны. И.И.Лажечников в своем «Ледяном доме» дал крайне уничижительное и незаслуженное описание этого по-настоящему выдающегося ученого, филолога и знатока словесности, получившего образование в Сорбонне и впервые разделившего русский литературный жанр на поэзию и прозу. Чаще всего Тредиаковского изображают беспринципным и не слишком талантливым стихоплетом, витиевато воспевавшим всех правителей, не гнушавшимся сквернословия и откровенной похабщины в своих стихах (что очень нравилось Анне Иоанновне) и покорно сносившего пинки и оплеухи со стороны сильных мира всего. По видимому, из такого представления о Тредиаковском исходил и Валерий Якоби — не даром же «шута от поэзии» он изобразил в подобострастной позе и рядом с попугаями. На деле же Тредиаковский был скорее жертвой, чем лакеем власть имущих от поэзии. Все его злоключения начались с публикации в 1730 году его перевода на русский язык французского романа под названием «Езда в остров Любви». Это издание произвело эффект разорвавшейся бомбы, ведь жанр любовного романа в те годы был незнаком российской публике. Роман очень понравился Анне Иоанновне, не читавшей по-французски, и она пожелала встретиться с переводчиком лично. Сам Тредиаковский писал своим друзьям, что удостоился чести читать роман лично перед императрицей, в благодарность за что получил от неё «всемилостивейшую оплеушину». С тех пор так и повелось: Тредиаковский получил место придворного поэта, а оплеушины были, пожалуй, главной наградой за его стихи. Вкус у Анны Иоанновны был специфический, наряду с высокопарными одами в свою честь ей нравились скабрезные стихи с нецензурными словами, которые она и приказывала сочинять Тредиаковскому. Отказаться возможности не было, тем более, что служба при дворе давала ученому возможность свободно публиковать любые свои труды и заниматься филологией. К тому же он получил чин секретаря Императорской академии наук. Времени зря Тредиаковский не терял, перевел десять томов «Древней истории» и пятнадцать томов «Римской истории» Роллена, многие другие европейские произведения, дал толчок к развитию российской филологии, первым дал определения стихотворных размеров ямб и хорей. Ценой всего этого было бесконечное унижение при Дворе. По заведенному императрицей порядку, свои вирши Тредиаковский был обязан преподносить ей или Бирону исключительно передвигаясь через всю комнату на коленях, и, если императрице произведение нравилось, принимать от неё награду-оплеуху, а если нет — рисковать быть изгнанным пинками и затрещинами. Такая вот прекрасная служба.
Впрочем, один раз Тредиаковский всё же посмел отказаться от августейшего «заказа» — когда ему было велено написать издевательскую поэму к той самой варварской свадьбе в Ледяном доме шута князя Михаила Голицына с Евдокией Бужениновой. За это Тредиаковский был прилюдно сильно избит кабинет-министром Артемием Петровичем Волынским (мы еще вернемся к нему), как раз и занимавшимся обустройством и организацией этой вошедшей в историю свадьбы. Избитый и прилюдно униженный Тредиаковский написал жалобу в Академию наук, но ходу она не получила. Тогда он отправился на аудиенцию к Бирону, но, на свою беду, в очереди на приём оказался и сам Артемий Волынский, который схватил Тредиаковского под караул, где, как позже писал сам Тредиаковский, «браня меня всячески, велел… бить палкою по голой спине столь жестоко и немилостиво… дано мне с семьдесят ударов…», потом «паки велел меня бросить на землю и бить ещё тою же палкою, так что дано мне и тогда с тридцать разов». Утром Волынский, приказав караулу бить Тредиаковского «еще палкою десять раз, что и учинено», отпустил его с угрозами домой. В итоге Тредиаковский сломался: написал скабрезную матерную поэму к свадьбе, которую сам же и зачитал «молодоженам» в Ледяном доме, одетый в шутовской наряд. Поэт до самой смерти не простил себе этого момента и не оправился от этого удара. Положение его не улучшилось и при последующих правителях: причиной тому стала та самая слава «придворного поэта Анны Иоанновны». При Екатерине Второй поэт подвергался остракизму и постоянным издевкам в печати и умер в полнейшей бедности. Значение его наследия, как водится, было оценено значительно позже.
Как это нередко бывает в живописи, главный персонаж картины занимает в композиции отнюдь не центральное место. На заднем плане картины одиноко и с нескрываемым возмущением застыл в дверях, взирая на происходящее в спальне императрицы, её кабинет-министр, в те времена один из самых влиятельных царедворцев — Артемий Петрович Волынский. Тот самый, которого Иван Лажечников представил публике как благороднейшего человека, беззаветного патриота и покровителя угнетенных, отважно выступившего против «бироновщины» и отдавшего жизнь за свои убеждения. Именно поэтому на картине Валерия Якоби именно Волынскому отведена роль главного персонажа — негодующего праведника, всем своим видом показывающего, что он не желает иметь ничего общего с происходящим. Реальность, впрочем, была совершенно иной.
Выходец из древнего знатного рода, Волынский возвысился ещё при Петре I, получив сначала звание генерал-адьютанта, а затем и губернатора Астраханского, а позже и Казанского. Впрочем, деятельность Волынского даже в те времена сопровождали скандалы, связанные с его мздоимством и крайней жестокостью к подчиненным. Прилюдно избить, бросить в темницу, подвергнуть пыткам или затравить собаками любого провинившегося для него было обычным делом. Жаловались на Волынского и за безудержные гуляния со свитой или на охоте, когда безнаказанный царедворец мог вломиться в чужие владения, вытоптать посевы на полях. Казенные деньги — и немалые — Волынский часто путал со своими и тратил без зазрения совести, а о его мздоимстве и торговле своим покровительством ходили легенды.
Это, впрочем, никак не мешало карьере вельможи, со временем ставшим одним из богатейших людей России. Анна Иоанновна назначает Волынского обер-егермейстером (то есть руководителем императорской охотой), а в 1738 году по ходатайству самого Эрнеста Бирона Волынский занимает пост Кабинет-министра — этим назначением Бирон надеялся ослабить позиции своего противника вице-канцлера Андрея Остермана. Волынский получает беспрепятственный доступ к императрице и самонадеянно решает попытаться «подвинуть» Бирона. Для этого новый кабинет-министр быстро сколачивает вокруг себя группу недовольных Бироном и его политикой вельмож, в число которых входят обер-прокурор Сената Фёдор Саймонов, главный архитектор Санкт-Петербурга Пётр Еропкин, советник при Адмиралтейской конторе Андрей Хрущов, руководитель Оренбургской экспедиции Василий Татищев, а также президент Коммерц-коллегии Платон Мусин-Пушкин. А ещё год спустя Волынский преподносит императрице «Генеральное рассуждение о поправлении внутренних государственных дел», в котором говорилось о засилии немцев в российской власти, а позже и «Примечание, какие притворства и вымыслы употребляемы бывают и в чём такая бессовестная политика состоит», в котором практически прямо высказывался против Бирона и его ставленников при дворе.
С этого момента началось прямое противостояние Волынского с Бироном, причем Волынскому удалось убедить многих в том, что им движут самые благородные «национальные» интересы. Анна Иоанновна, благоволившая Волынскому немногим меньше, чем Бирону, на протяжении долгого времени старалась не вмешиваться в конфликт, и даже поддержала Волынского, поручив ему устроить чудовищную свадьбу своего шута князя Михаила Голицына в Ледяном доме. У Волынского, разумеется, и мысли не было протестовать против этого злодейского замысла — напротив, он расценил это как шанс возвыситься в глазах императрицы над Бироном, и ревностно взялся за дело, постаравшись привлечь к нему своих сторонников из «русского кружка», включая Петра Еропкина, спроектировавшего Ледяной дом. Увы, как раз в ходе подготовки к этой шутовской свадьбе и произошла его ссора и повторное избиение Тредиаковского, пришедшего с жалобой к Бирону. Для фаворита императрицы тот факт, что Тредиаковского избили и выкинула фактически из его кабинета, было прямым оскорблением. Бирон направился прямиком к Анне Иоанновне и вышел из её кабинета победителем. Тем более, что вскоре и сам кабинет-министр подал новый повод для недовольства императрицы: Польша потребовала от России денежной компенсации за нахождение российских войск на её территории. Российские войска были введены в Польшу еще в 1733 году, в период борьбы за польский престол, в котором Россия поддерживала Августе III. Однако нахождение российских войск на территории этой страны в течение 7 лет вызвало недовольство польской шляхты. В интересах России было уплатить компенсацию и предотвратить возникновение ненужной напряженности в отношениях, за что выступали и Бирон, и Остерман. Волынский же выступил против — вероятнее всего, в пику Бирону, что вызвало резкое недовольство Анны Иоанновны. Волынский оказался отодвинутым от дел и посажен под домашний арест. Бирон принялся активно раскручивать машину следствия. Артемию Петровичу припомнили всё — и дерзкие слова против Бирона, которые были теперь трактованы как хула императрицы, и беспощадное мздоимство, и переданные им Анне Иоанновне записки и «рассуждения», которые теперь выглядели как едва ли не попытка подготовки государственного переворота.
Всего в отношении Волынского и его соратников было открыто 90 уголовных дел. Пытаясь смягчить свою участь, Волынский стал сознаваться в «малозначительных», по его мнению, преступлениях, таких как казнокрадство и непредумышленное убийство человека, чем окончательно убедил Анну Иоанновну в том, как жестоко она ошиблась в нём. В итоге Волынского приговорили к посажению на кол, а его сподвижников — к четвертованию. В последний момент императрица проявила «снисхождение» — Волынскому отрубили руки и голову (вместе с ним были казнены Хрущев и Еропкин), остальные его сподвижники сосланы в Сибирь — вместе с детьми вчерашнего царедворца.
После смерти Анны Иоанновны и падения Бирона образ Волынского стал героизироваться, что и привело к сложившемуся в начале XIX века представлению о нем как принципиальном противнике Бирона и засилья «немцев» в России.
Нам остается лишь добавить, что «Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны» стали частью целой серии картин на сюжеты русской истории XVIII века, над которой Валерий Якоби работал в 1870-х годах. Эти его произведения, по сути, дали старт новому направлению в живописи — многофигурным историческим композициям, интересным не только портретами изображенных на них персонажей, но и мельчайшими деталями — в частности, костюмами и интерьером, которые художник воспроизводит со скрупулезной достоверностью, а потому представляющими большой интерес для историков и специалистов.
