«Приволжское, очень богатое село Кимра (Корчев. уезд) с прилежащими селами и деревнями с незапамятных времен было центром раскола для той местности. Первоначальным расколом Кимры был филипповский, т. е. такой, который отличается наибольшим аскетизмом и фанатизмом. Для характеристики этого толка достаточно сказать, что самосожжение и вообще самоубийство в разных видах считается у него мученичеством за веру и случаев повторения его известно весьма много. Известно, что в прежнее время многие филипповцы носили за голенищем нож для того, чтобы в случае нападения воинских команд тотчас же зарезать себя; а о старухах филипповцев рассказывают, что, проходя мимо хороших домов, они часто приговаривали: «ох, если бы Господь привел мне сгореть в таком домике». Филипповцы остались верными своим принципам и своему учению во все время существования своей секты, — даже тогда, когда другие раскольники под влиянием разных обстоятельств теряли прежний фанатизм, входили в общение с православными, что было особенно при Екатерине II, филипповцы и в это время остались прежними фанатиками, и за это раскольники называли их «крепкими христианами», федосеевцев же филипповцы называли избалованными, а поморцев погибшими.
Этот-то фанатичный толк свил себе гнездо в Кимре, несомненно, весьма рано — вскоре после своего основания, потому что во второй половине XVIII века мы видим здесь уже твердо организованную филипповскую общину и настолько сильную и влиятельную, что из нее вышли основатели и руководители филипповского толка в Москве, — даже скажем более: развитие и усиление секты филипповцев в Москве всецело обязано кимрским деятелям.
Основание в Москве очень известной в раскольничьей среде филипповской часовни, в 1790 году, связано с именем тверского купца Т.И.Долина. Но еще лет за 15 до этого весьма часто являлись в Москву кимрские пропагандисты — монахи. Когда они приезжали, то обыкновенно собирались общественные собрания для молитвы, религиозных рассуждений и пр. «Для этих собраний, — говорил Вишняков, — не назначалось одного какого-нибудь определенного места, потому что сектантов было еще так мало, что они все могли поместиться в самом скромном мещанском или крестьянском домике; они и помещались там, где останавливались монахи». Но это продолжалось недолго. Между провинциальными раскольниками понемногу стала разноситься весть, что в Москве устраивается филипповская община. Основание столичной общины было очень важно для провинциальных филипповцев. И вот, тогда как кимрские монахи старались удержать за собою влияние в Москве, чтобы иметь постоянную пропаганду и собирать пожертвования, другие провинциальные филипповцы, не участвовавшие в пропаганде и не замешанные лично в это дело, отнеслись к московскому обществу совершенно иначе. Смотря на развитие филипповской общины в старой столице, как на одно из средств к поддержанию и объединению секты, они ринулись во чтобы то ни стало поднять значение московской общины, сделать ее средоточною, самостоятельною.
Начать нужно было, разумеется, прежде всего с устройства молитвенного дома и открытия при нем богадельни или монашеского общежительства. В расколе это делается очень легко и быстро. Является в общину какой-нибудь богатый сектант, желающий получить себе попечительство над общиною (должность очень почетная), предлагает ей построить молельню, кладет основание фонду, выбирается распорядителем, собирает потом посильные пожертвования сектантов и, при общинном характере этих пожертвований деньгами и трудом, здание выводится в самом непродолжительном времени. Все это и сделал для московских филипповцев тверской купец Долин. Будучи раза два в Кимре по торговым делам, он узнал о развившемся в Москва пропагандизме кимрских монахов и решился познакомиться с делом на месте. Располагая большим состоянием и уверившись, что он может играть одну из главных ролей в общине, которая, благодаря заботам Кимры, с каждым годом увеличивалась в числах, — а быть начальником и распорядителем столичной общины очень лестно — он переселился в Москву и предложил филипповцам пожертвовать значительную долю своего капитала на устройство общины. Так появилась филипповская часовня в Москве.
После этого Кимра начала усердно поставлять для филипповской часовни наставников и отцов. Первым из таковых был кимрский монах Варлаам. Но он освятил молельню, немного пожил в Москве и отправился опять в Кимру, вероятно, не желая изменить Кимре высвобождением московских филипповцев из-под его влияния. Особенную известность получил другой кимрский наставник Алексей Яковлев Балчужный. Принадлежа к филипповскому согласию, Алексей Яковлев своими сочинениями составил себе репутацию непобедимого полемиста против поморцев. Чтобы судить о том, какое сильное впечатление производили сочинения Алексея Яковлева на поморцев, стоит отметить отзыв о них, сделанный поморцами: поморцы говорили, что Алексей Яковлев писал свои сочинения «с помощью дьявола, который его мотал на колесо», что будто бы видали некоторые из поморцев. За начитанность, «отличное ведение церковного писания» и кроме того за «строгую жизнь и скудное платье» Алексея Яковлева, по словам Павла Любопытного, прославили в Москве, Архангельске и прочих странах его церкви, и он им служил священником и столпом их церкви. Но кончил Алексей Яковлев свою ревностную деятельность на пользу раскола тем, что в 1809 году «ради ревности непомерной к чтению и учению помешался», умер он в 1815 году.
После Алексея Яковлева Кимра доставила Москве еще несколько наставников. Все вышесказанное достаточно показывает, какое видное место в раскольническом мире занимала Кимра. Если Балчужный сделался очень выдающимся руководителем московской филипповской часовни и если с другой стороны он заслужил чуть-ли не всеобщую известность в раскольническом мире, то понятно, что на кимрских раскольников он действовал совершенно обаятельно и послужил местному расколу весьма много.
На основании современных данных мы должны сказать, что корчевские раскольники начала XIX столетия отличались наибольшим фанатизмом сравнительно с раскольниками других местностей тверской епархии. Так, один благочинный, священник г.Корчевы Иоанн Алексеев в донесении своем в Консисторию о раскольниках Корчевского уезда от 24 мая 1817 года следующим образом характеризует их. Упомянув о том, что все они секты беспоповщинской и, следовательно, держатся общих беспоповщинских воззрений об антихристе, о церкви, священстве и т. д., он говорит: православных они считают нечестивыми, «священников в дом к себе не пускают; за преступление устава секты свой поставляют говорить с ними о вере, или о чем-либо другом; а ежели кто встретится со священником и по необходимости даст какой-нибудь ответ, то наставник их секты подвергает такового строгой эпитимье; за лучшее признают проводить жизнь безженную, а за позволительное почитают иметь сообщение с посторонними женщинами, и за грех оное не поставляют; рождающих жен штрафуют и отчуждают от сообщества; за великое преступление считают употреблять пищу и питье с православными». Затем этот же священник в том же донесении упоминает о незаконных действиях раскольников дер. Калетина, которые, неизвестно по какому дозволению, в марте месяце 1817 года поставили на своей часовни главу и крест, а для повестки к собранию чинят звон в небольшой колокол. В часовнях их расположение иконостаса и лампад — подобное как и в настоящих церквах. Наконец, он указывает на крестьянина деревни Калетина Григория Козмина, как на наставника раскольников, который отправляет для них богослужения и который «завел и восстановил в одном селении секту» и совратил в нее многих православных. Этого наставника многие почитали за святого и великого человека.
Другой благочинный Корчевского уезда, священник погоста Рождественского, что на Вышнем озере, Василий Иванов сообщает небезинтересные сведения о кимрских раскольниках и о кимрской раскольнической часовне. Вот что он писал в своем донесении Консистории от 3 мая 1817 года: «Раскольники на молитву собираются в особо выстроенную при селе Кимре часовню; в часовне оной находится великое число икон старинных, устроенных по местам на подобие иконостаса, пред иконами великолепные лампады для поставлении свеч при молении, посредине паникадило, украшенные налой и пелены для Евангелия… Тела усопших публично из домов поднимают и относят в часовню для отпевания, по отпетии публично же относят на особое великолепно выстроенное кладбища на открытом месте и там зарывают. Среди кладбища выстроена каменная часовня наподобие небольшого храма, обнесена обширное оградою, на углах каменные четырехгранные башни, между башнями каменные столбы, что служит к великому соблазну простолюдинов. При молитвенной часовне выстроено немалое число домов на подобие келий, в коих из разных мест многие убогие раскольники жительство имеют и за богатых раскольников пропитывающих молятся Богу. Из келий их устроен на улицу выход для убежания в случае поиска, между ними находятся некоторые на подобие постриженных монахов, и некоторые чинят обряд пострижения чрез наставника с переменою имени. Для созыва на богослужение учрежден при означенной часовне на возвещенном столбе колокол, в который и производят звон».
Кроме филипповского толка, который, как мы сказали, укоренился в Корчевском уезде очень давно, здесь имеются немалочисленные последователи другой крайне беспоповщинской секты странников или бежунов. Основание и развитие этой последней в Корчевском уезде относится к 30‑м и 40‑м годам настоящего столетия, но некоторые следы ее заметны были в гораздо более раннее время. В конце XVIII века Тверская губерния, и в частности Корчевской уезд с селом Кимрою, получили такую известность, что сюда стремились многие расколоучители, желая научиться у кимряков «крепости в делах древних». Тогда прошли слухи, что в Тверской губернии находятся раскольники, совершенно точно соблюдающие правила первых расколоучителей. Соблазнительно подействовали такие слухи на одного искателя «ничем не испорченной древне‑православной веры,» каковым был основатель секты странников бывший солдат Ефим. И он направился в тверские пределы; но Ефиму не привелось однако познакомиться с тверскими раскольниками, о которых ему так много наговорили необыкновенного. На дороге он был схвачен полицией. Не смотря однако на то, что основатель секты странников не попал в Тверскую губернию, странничество довольно крепко привилось здесь: многие из прежних филипповцев, по сродству и сходству сект филипповской и страннической, сделались последователями учения Ефима. Достойно примечания, что одна из самых усердных помощниц Ефима была тверячка, — это крестьянка Кашинского уезда Ирина Федорова. С этих пор, как Ефим познакомился с нею, она сделалась неразлучной его спутницею во всех его похождениях и предприятиях и не оставляла его до самой смерти, а после смерти сделалась продолжательницею его дела.
Таким образом, в конце XVIII века или в начале XIX-го бегунство в Корчевском уезде уже существовало, но наиболее крепко оно здесь обосновалось в 30‑х и 40‑х годах настоящего столетия. Тогда насадителем его здесь был беглый раскольник из крестьян деревни Завражья, Васильевской вотчины, Корчевского уезда, Степан Кононов. Учился он бежунству в Сопелках, так сказать, в митрополии страннической секты, и пропагандировал в Калязинском уезде и в деревнях: Лабзине, Клетине, Луканине и других и в с. Кимре.
В 1840 году Кононов в корчевском тюремном замке изъявил готовность присоединиться к православию, приобщился святых Тайн и в 1841 году по манифесту освобожденный от наказания водворен на прежнем месте жительства с подпискою, что впредь не будет уклоняться от православия; но в этом же году он вновь снова отправился в странничество, сманив с собою жену. В 1843 году он во второй раз попался полиции и на допросе показал, что, отправляясь в бегунство, он находил и теперь находит греко-российскую церковь законопреступною, Императора признает раскольником, и манифест, освобождавший его от наказания, не считает милостью, ибо благодеяние им дано не по душе, а по плоти.
В 1844 году Кононов сослан, наконец, в Закавказский край.
Но окончательный здесь успех имела пропаганда одного из ярославских наставников Ермогена Кузьмина, приглашенного в Тверскую губернию двумя крестьянами Корчевского уезда дер. Завидова. Кузьмин действовал систематически, устраивал всюду в нужных местах пристанодержательства и скоро потребовал из Ярославля помощников себе, которыми и явились, по назначению Сопелковских старцев, военный дезертир Кузьма, по перекрещению Иван Абрамов Бурлов и Иван Курносов, уроженец Кинешемского уезда. Поэтому вполне понятно, что в 50‑х и 60‑х годах в Корчевском уезде образовалось много пристанодержательств; так, особенно известны были пристанодержательства в приходе села Стоянца и в деревнях: Завидове, Незденеве, Максимовце, Носкове и Зубырине. В этих деревнях, обыкновенно, в особо устроенных тайниках скрывались страннические наставники и совершали свою службу. Всего же пристанодержательств в Корчевском уезде было тогда более 25-ти.
Вспышки странничества, и притом весьма сильные, в указанных местностях известны за самое последнее время. Не далее как года 4–5 тому назад в деревнях Завидове, Незденеве и Михалкове обнаружены пристанодержательства и арестованы видные распространители страннической секты, причем еще следствием обнаружено одно великой важности обстоятельство: у крестьян этих деревень нередко пропадают, неизвестно куда, дети. Особенному подозрению в бегунстве и в совращении в эту секту других по следствию подвергались завидовские крестьяне: Иван Григорьев Горностаев, и дядя его Василий Евстафьев, крестьянка Пелагия Степанова и из деревни Михалкова Анна Исаева. Затем, по следствию оказалось, что дома Ивана Горностаева и Василия Евстафьева довольно сложные, приспособленные для более удобного укрывательства в них странников. По показанию местного священника, помещения в домах их бывают постоянно заперты и впускают в эти помещения сторонних людей только по условному стуку; раскольники собираются для молений тайно в одной комнате; иконы приносятся туда каждым из раскольников, а после молений каждый из них уносит те иконы с собою.
Это дело о бегунах в дер. Завидове и др. производилось с 1889 года и тянулось довольно долго. В некоторой связи с этим делом находится другое. Именно: в 1894 году 26 января временным отделением Кашинского окружного суда в г. Корчеве слушалось дело по обвинению крестьянки дер. Завидова Матрены Евстафьевой Горностаевой, 48 лет, в детоубийстве под влиянием учения секты бегунов. Убит был сын Горностаевой, мальчик Алексей Никитин 8 лет. Хотя виновность подсудимой не была вполне доказана, и она вследствие этого была оправдана судом, однако из дела обнаружилось, что действительно в Завидове странничество развито сильно. Так, муж самой подсудимой целых 9 лет находился в безвестном отсутствии; дети у нее пропадали и она говорила, что они ушли «в странство». Всех детей, по словам самой обвиняемой, у нее было 7 человек: двое из них давно уже умерли, двое ушли «в странство», Алексей убит, а две дочери — Марья 19 лет и Настасья 17 лет — и сейчас живы, но при ней не живут. По поводу ухода детей «в странство» свидетели говорили, что это и у других бывает: уходят дети чаще всего с богомольцами, ходят неведомо где, а потом некоторые возвращаются. В деле упоминается, кроме Матрены Евстафьевой, еще брат ее Василий Евстафьев — бегун; очевидно, это — дети того Евстафия Софрониева, который еще в 1864 году, по доносу благочинного, имел в своем доме пристанодержательство.
Известно, что руководители страннической секты в Корчевском уезде для поддержания в сектах фанатизма употребляют очень своеобразные средства. Так, в 1881 году один из таковых донес кому следует из Корчевского начальства о существовании в уезде бегунов, с указанием на имена и местожительство некоторых из них. Причиной, побудившей странника к доносу, по его собственному заявлению, служило то обстоятельство, что за последнее время странники стали жить довольно открыто, повели себя слабо и от того самого впали в большой грех, а потому он посредством своего доноса хотел сделать то, чтобы они, странники, приняли гонение и по-прежнему начали скрываться.
Наконец, говоря о Корчевском расколе с центром его Кимрою, мы отметим некоторые своеобразные движения в нем, обнаружившиеся в 60‑х и 70‑х годах настоящего столетия. Мы знаем, что в беспоповщинских толках, не имеющих под собою хотя бы какой‑нибудь более или менее твердой почвы, многоразличные неурядицы – явление обычное. Не усматривая в беспоповстве «настоящей Христовой церкви», замечая в нем множество прорух, и в то же время не желая вступить в лоно церкви православной, некоторые последователи беспоповщинских сект уклоняются на путь рационализма и выдумывают какую‑нибудь свою систему.
В Корчевском уезде в 60‑х годах это сказалось в появлении двух сект: секты «Христовых учеников веры Христовой кафолической» и «Любушкина согласия».
Последователи первой секты отрицают всю внешность религии, считая ее ненужною для христиан, еще в младенчестве сущих и безусловно ненужною для христиан «совершенных», о чем всякий помнить должен, по слову Спасителя: «будьте совершенны». Для таких христиан нужны лишь Евангелие, молитва духом и «удаление от всякой скверны житейской». В числе проповедников нового учения видное место занимает крестьянин деревни Затулы, Калязинского уезда, Алексей Артемьев. Сначала вся семья Артемьева принадлежала к православной церкви. Познакомившись с некоторыми учителями о Христовом совершенстве, он вместе с ними же в продолжение пяти лет, в свободное от работы время, ходил по монастырям, ища духовного просвещения; но эти хождения привели его к тому, что он весь отдался учению о Христовом совершенстве, помимо всяких форм, обрядов и внешностей. За усердие в этой своей ложной проповеди он был арестован и заключен в Калязинский временный замок, откуда впоследствии был переведен в Тверской острог, где и умер.
В селе же Стоянце Корчевского уезда был один старик – последователь того же учения, который утверждал, что у него все работы отбывают «ангелы небесные»: «Да что, старик, все поубирались, а твоя полоса стоит несжатая?» – «А вот явятся ангелы небесные и пожнут». И действительно, в одну какую‑нибудь ночь и пожнут, и гумно уберут. И привитают эти ангелы в двух сторожках, построенных на пустоши у старика; и проповедуют, что «погиб народ, коли не оставит скверн житейских плотских и не устремится по пути духовному, к совершенству Христову».
Что касается «Любушкина согласия», то оно появилось в Корчевском уезде лет 30 тому назад. Согласие это ставит на первом плане любовь. Учение о спасении человека любовию доводится сектантами до невозможных крайностей. Так, по понятию сектанта, где есть любовь, там уже не может примешиваться ничего земного, мирского, греховного; тут должно существовать одно идеальное, безплотное, одна мысль и чувство. В силу этого, например, любовь мужа к жене и обратно должна быть также возвышенна и чиста, как любовь матери к детям или братьев к сестрам.
«Брак, – говорит сектант, – есть таинство, в котором благословляется любовь двух существ самим Богом; поэтому и отношения между мужем и женой должны быть чисты и святы; а такая чистота только и может сохраниться в том случае, если в отношения между супругами не будет примешиваться что‑либо плотское, греховное».
«Почему почитается великим грехом, – рассуждают далее сектанты, – плотское отношение между братьями и сестрами? Потому что они родные. А жена разве мужу не родная? Разве менее родная жена, чем мачеха или двоюродная сестра?» В силу этого плотское сожитие между мужем и женою возбраняется, поскольку жена мужу родная. Такое странное понимание любви приводит уже к совершенно нелепым и печальным результатам. В отношении своей плоти муж и жена существуют совершенно отдельною жизнью; мужу не возбраняется отдавать долг физической природе, где ему заблагорассудится, так же и жене. Таким образом, мы наталкиваемся на очевидный принципиальный разврат: муж имеет несколько любовниц, а жена – любовников.
Кстати, упомянем еще здесь об одном своеобразном проявлении сектантского духа в Тверской губернии, представляющем собою переход от раскола вообще к сектам особенно вредным. Именно, в конце 30‑х годов в Никольском сельском обществе открыта секта, главной целью которой была избежание рекрутской повинности. Принадлежащие к этой секте женщины, родив первого сына, переставали беременеть. По замечанию тогдашнего тверского губернатора, в этом обществе не только раскольники, но и почти все жители, не исключая православных, ложно толкуя 38‑ю главу книги Бытия, заражены расколом, которого цель – избежать рекрутской повинности. Для искоренения этой секты в своё время поручено было духовенству принять меры к обращению раскольников и введен жеребьевый порядок отбывания рекрутства».
Цитируется по изданию: Д.И.Скворцов «Очерки тверского раскола и сектантства», Москва, 1895 г.
