В 1897 году супруга Л.Н.Толстого — Софья Андреевна, решила разобрать скопившийся за многие годы хлам на чердаке усадьбы в Ясной Поляне. Приборка завершилась неожиданной и чрезвычайно важной находкой. Среди пыльных коробок и старых вещей были обнаружены документы и рукописи, принадлежавшие деду писателя, отставному генералу от инфантерии князю Николаю Сергеевичу Волконскому, а с ними ученические тетради в синих французских обложках — дневниковые записи матери писателя, княжны Марии Николаевны Волконской. Эта находка потрясла Л.Н.Толстого, на протяжении всей своей жизни очень переживавшего, что не запомнил лица и голоса матери — будущему писателю не было и двух лет, когда она умерла. Портретов её в семье не сохранилось: недовольная своей внешностью, Мария Николаевна запрещала писать свое изображение, так что в распоряжении Льва Николаевича был лишь один её образ — парный детский силуэт с двоюродной сестрой Варварой. Сам Толстой в разные годы потратил немало усилий на то, чтобы собрать воспоминания о своей матери. И вдруг такая находка! Позже материалы, найденные в этих тетрадях матери и бумагах деда писателя — Николая Сергеевича Волконского — послужат для Толстого ценнейшим источником при создании образа Марии Болконской и её отца — старого князя в романе «Война и мир».
Не менее интересна эта находка и для нынешних исследователей старины. Потому что одна из этих синих французских тетрадей, озаглавленная «Дневная записка для собственной памяти», не что иное как путевой дневник: в нем 19-летняя будущая мать великого русского писателя восторженно и довольно подробно описывала поездку с отцом из Москвы в Санкт-Петербург. Это случилось летом 1810 года, всего через 20 лет после того, как по тому же маршруту проехал Александр Радищев — и угодил в тюрьму за свое произведение. Юная княжна, разумеется, смотрит на путешествие совсем другим взглядом. Не будем забывать, что, как и многие девицы из высшего светского общества того времени, Мария Николаевна большую часть времени проводила в усадьбе в окружении мамок и дворовых людей, так что каждый выход в свет был для неё целым событием. А тут — поездка не куда-нибудь, а в столицу, в Санкт-Петербург: с его театрами, музеями, модными магазинами и светским обществом. Было отчего вскружиться голове! Видимо, поэтому, предвидя массу новых впечатлений, юная княжна тщательно подготовилась к поездке: взяла с собой тетрадку для путевых заметок и все личные накопления — целых 4 рубля. Собственно, с этого и начинается её дорожный дневник:
«Выехала я с батюшкою из Москвы с сердцем, исполненным радости, но с тощим кошельком, в котором было только четыре рубли; и эта сумма должна была довезти меня до Петербурга! Проехавши три версты, увидели мы Петровский дворец. Сие средственное готическое строение сделало во мне более впечатления, нежели великолепнейшее здание в новом вкусе, ибо мне пришло на мысль, что тут останавливалась Екатерина II, тут она отдыхала, возвращаясь от путешествия, которое предпринимала для пользы своих подданных.
Проехавши еще несколько верст, красный лес обратил на себя моё внимание; печальные сосны сначала бросаются в глаза по новости своего вида, но единообразность их скоро наводит скуку. Какое различие между сими лесами и нашими! Здесь все пусто, мертво; не слышно пения птиц, от того что сии деревья обнажены почти до вершины. В деревнях, которые мы проезжали, все избы были покрыты тесом, и чистота их показывала хорошее состояние жителей. Мы остановились кормить лошадей в Селе Чашникове, принадлежащем Спечинскому, 39 верст от Москвы; тут мы пообедали; а потом проехали еще 33 версты до деревни Давыдки, принадлежащей дядюшке Князь Александру Сергеечу, где нам все очень обрадовались; мы провели вечер приятно, ездили гулять, дабы осмотреть тамошние места; сия деревня прекрасна; со всех сторон открываются прелестные виды; в лесу есть натуральные гуляния, которые кажется будто сделаны искусством».
Позволим себе на минутку прервать рассказ Марии Николаевны, чтобы вставить кое-какие пояснения. Трудно сказать, почему Петровский путевой дворец, построенный Екатериной II в ознаменование заключения мира с Турцией, княжна называет «средственным». А вот мысль о том, что именно в Петровском путевом дворце императрица отдыхала, «возвращаясь от путешествия», напрямую связана с семейной историей: отец Марии, князь Николай Сергеевич Волконский, входил в состав свиты Екатерины II в ходе ее знаменитого путешествия в Крым 1787 года, названного самой императрицей «Путь на пользу» и длившегося более полугода.
«Красным лесом», который кажется княжне скучным и пустым, в то время называли хвойные леса. Сергей Аксаков писал: «Все породы дерев смолистых, как-то: сосна, ель, пихта и проч., называются красным лесом, или краснолесьем» («Записки ружейного охотника»). Этот сосновый лес княжна сравнивает с другими, более привычными ей «нашими лесами» — имея ввиду, конечно, отцовскую усадьбу Ясная Поляна в Тульской губернии, с совершенно иным ландшафтом и смешанными широколиственными лесами, в которых преобладали дуб, липа, берёза, клён, ясень и осина. Такие леса обычно имеют несколько уровней и являются домом для огромного количества птиц, отчего и выглядят более живописными и оживленными, нежели сосновые леса более северных губерний.
Отметим наблюдательность юной путешественницы, успевающей обратить внимание на дома крестьян и отсюда делать выводы (совершенно правильные) о степени их благосостояния.
Усадьба, где жил дядя Марии Николаевны — Александр Сергеевич Волконский со своей дочкой Варварой, называлась Нагорное и находилось возле деревушки Старый овраг близ деревни Давыдково (сейчас деревня Нагорное к юго-востоку от Клина). Александр Сергеевич приобрел её ещё в конце XVIII века. Как видим, усадьба нравится Марии Николаевне — особенно «натуральные гуляния, которые кажется будто сделаны искусством». Под этими словами имеются ввиду естественные, природные места (аллеи, видовые поляны, живописные обрывы и проч), которые выглядят как искусственные. Это замечание не случайно — в конце XVIII и начале XIX века был чрезвычайно популярен английский, или «натуральный», пейзажный парк. В отличие от регулярного сада с прямыми аллеями и подстриженными деревьями, он должен был выглядеть как нетронутая природа, хотя расположение дорожек, полян, групп деревьев и видовых перспектив тщательно продумывалось. Поэтому Волконская, воспитанная в усадебной культуре, смотрела на обычный лес глазами человека, знакомого с устройством таких вот пейзажных парков.
В этот же день в Давыдках княжна Мария Николаевна знакомит нас со своей кузиной — младшей дочерью своего дядюшки Варварой. Это именно с ней Мария Николаевна окажется на парном бумажном силуэте — и это станет единственным из известных её изображений. На следующий год после этого путешествия дядюшка Александр Сергеевич умрет, и Варвара станет владелицей усадьбы, однако со временем покинет ее и будет жить в других фамильных деревеньках того же Клинского уезда — Яльцово и Соголево. В Яльцово (сейчас Ельцово) в 1857 году она встретится с Львом Толстым, для которого станет бесценным источником воспоминаний о его родителях. А свою жизнь закончит в Соголево, где, чтобы не стеснять родню, построит себе отдельный домик у Крестовоздвиженской церкви, в котором будет жить с несколькими бывшими дворовыми старушками и умрет в 1878 году, завещав домик Соголевскому обществу под богадельню.
Но пока что, как видим из дневника, Варвара Александровна молода и увлекается рукоделием.
«Сестра Княжна Варвара показывала мне свои занятия: у нее восемь девок, которые прекрасно плетут кружева; она всех их сама учила и смотрит за ними, что показывает ее терпение и прилежание, и видно было, как она радовалась, когда любовались сею работою. Я видела еще работу, которой она иногда забавляется: а именно токарный станок, на котором она точет чашечки, подсвечники и тому подобные безделки. Сие доставляет очень хорошее движение. Потом мы поужинали и легли спать.
19 числа выехали мы оттудова в восемь часов, а в первом часу приехали мы в Государево село Завидово. Между тем как переменяли лошадей, вышли мы в трактир, где нашли изрядные комнаты; и очень учтивого трактирщика; мне подали котлеты, к которым голод конечно была лучшая приправа; от сего может быть происходит, что во всех трактирах по нашей дороге кушанья показались мне очень вкусными. Село Завидово при реке того же имени имеет 660 душ.
Отъехав оттудова несколько верст перед деревнею Воскресенкою, при реке Шоше, принадлежащею двум помещикам Глазову и Шереметеву, въехали мы в Тверскую Губернию. Потом переменили мы лошадей в Селе Государевом Городне; сие село имеет 440 душ, и хотя почва земли песчана и камениста, здесь родится довольно хлеба, и жители имеют хорошие сенокосы; оттудова, не встречая ничего примечания достойно, приехали мы ночевать в Тверь. Сей город очень регулярно построен, и имеет очень хорошие домы. В сей день отъехали мы 90 верст».
Восхитимся остроумным замечанием Марии Николаевны о голоде как лучшей приправе, но немного поправим ее географические огрехи. Например, село Завидово всегда находилось при речке Дойбица (или, как раньше писали, Дойвойца), а вот речки Завидово не существовало. И последовательность сел в воспоминаниях чуть нарушена: село Городня по Петербургскомй дороге было раньше села Воскресенское. Но понять эти ошибки можно — делать записи непосредственно в трясущейся карете было совершенно невозможно, а значит, после каждого отрезка пути княжна вела дневник по памяти. Могла что-то напутать, да и спутники (отец или кучер) неправильно подсказать.
Отметим, что в своих записках княжна упоминает казенные села не просто по названию, а с непременным эпитетом «государево». Государево село Завидово, государево село Городня. Дело в том, что, в отличие от владельческих (помещичьих) сёл, государственные села были организованы строго по законам того времени: это касалось и расположения домов, соблюдения «красных линий», наличия полицейских участков, почтовых станций, больниц и постоялых дворов. Иными словами, государево село было синонимом надежности, порядка и качества инфраструктуры — разумеется, применительно к стандартам того времени.
Далее княжна с отцом направляются в Тверь и Торжок. В Твери внимание Марии Николаевны привлекает прежде всего Екатерининский дворец и Волга. А вот дальше нас ждет любопытное открытие: в Торжке наибольшее впечатление на княжну производит карта Африки с грозным предупреждением о том, что африканские народы однажды заполнят собою весь Старый свет. Заметим, всё это происходит в 1810 году. Крайне любопытное пророчество — но увы, княжна не раскрывает нам, кем же оно было сделано.
«20 числа позавтракавши, выехали мы часу в седьмом, и я тогда внимательнее рассмотрела Тверь; величественная Волга чрезвычайно украшает ее; и я долго любовалась на сию мать Российских рек, которая орошает столько Губерний; дворец есть прекрасное строение.
Отъехав 22 версты, переменили мы лошадей в селе Государевом Медном, в котором находится 700 душ; оттудова поехали мы до Торжка, где остановились и вышли в трактир; комната, в которою нас ввели, была убрана прекрасными картинами. Я забавлялась рассматриванием оных: между прочими тут были изображены четыре части света и к каждой была приличная надпись стихами. О Африке было сделано странное примечание: надпись была следующая: Африка называется ныне землею чудовищей; но столько заключает в себе людей, что может некогда наводнить целый свет. Как бы сие не было пророчеством! В самом деле, нам известно по Истории, что просвещение переходит от одной части света в другую: Европа была в таком же варварстве, в каком теперь находится Африка; а Азия, в которой процветали все науки, снова погружена в невежестве. Печально подумать, что Европа, может быть, подвергнется такой же участи и что изобретения и труды наших современников послужат добычею, а потом основанием благоденствия каких-нибудь диких народов, которые в последствии веков выступят из границ своих, и на развалинах величия соорудят новые Государства, подобно Франкам, Готфам и Англо-Саксонам, предкам остроумных Французов, глубокомысленных Немцов и Агличан. Все сие входит в порядок Провидения, которое чрез сие показывает нам ничтожность того, что мы называем политикою и бессмертною славою. — Чтобы сойти со столь высокого философического рассуждения, я скажу, что мы в Торжке сделали легкий обед, который нам стоил 4 рубли 30 копеек, что покажет здешнюю дороговизну; мы зашли здесь в кожевенную лавку, где было много товаров, но все очень дорого; батюшка купил для меня сафиянную сумочку и сафияну на две пары башмаков. Потом мы приехали ночевать в Село Государево Выдоробск, в котором все жители ямщики. И так мы в сей день отъехали 101 версту».
Остановиться и «выйти в трактир» в Торжке того времени можно было много где — в городе имелось аж три трактира, пять харчевен, семь ренсковых погребов, восемнадцать питейных домов, почтовый дом и две гостиницы. Уже тогда большую известность имел трактир и постоялый двор (гостиница) ямщика Дмитрия Пожарского — того самого, что создал знаменитые Пожарские котлеты, воспетые А.С.Пушкиным, также неоднократно посещавшим это заведение. Однако заведение Пожарского славилось не только вкусом, но и дешевизной, а 4 рубля 30 копеек за «легкий обед» трудно назвать дешевым. Это, как мы помним, больше всей суммы, которую княжна взяла с собой в поездку из личных накоплений. Отметим, что и знаменитые новоторжские золотошвейные изделия были отнюдь не дешевы, и не только княжна сетует на то, что «всё очень дорого»: многие путешественники жаловались на то, что в Торжке местные купцы продают свои изделия дороже, чем они стоят в Москве. «Полдюжины купцов, поставивших свои лавки рядом с почтовой станцией и, чтобы мимо них не смог пройти ни один приезжий, не закрывающие их даже на ночь, осаждали нас прямо при выходе из экипажа, наперебой расхваливая свой товар; полные коробы его приносили нам прямо в дом. Среди изделий — главным образом сапоги, туфли и тапочки красного, зеленого и желтого сафьяна с золотой и серебряной отделкой; из того же материала большие и малые бювары, кисеты и ридикюли, а также подушки, матрацы, дорожные сумки и т. д. Все это хорошо сделано и выглядит очень привлекательно, однако цены отнюдь не малые; по большей части изготовленные здесь товары, привезенные в Москву, там продаются по более низкой цене» — писал немецкий путешественник И. фон Штернберг, останавливавшийся в Торжке за год или два до поездки нашей княжны — летом 1808 или 1809 г.
Ну и, конечно, по традиции простим Марии Николаевне ошибку в названии села Выдропужск (на старых картах — Выдробужская), названное ею Выдоробском. Но кое в чем княжна не ошиблась: в 1810 года это село действительно состояло из двух частей — Выдробужск и Выдробужская-Ямская, где действительно жили ямщики.
«21 числа отправились мы опять в путь в седьмом часу; отъехав около 25 верст, увидели мы колодезь, очень хорошо отделанный, и как мы спросили, то нам сказали, что это есть колодезь святой воды и что тут близко часовня, в которой находится явленный образ Казанской богородицы. Услышав сие, велели мы подъехать к колодезю, вышли из кареты, выпили несколько воды и пошли пешком до часовни; она очень хорошо построена и хотя в простом вкусе, но вид ее внушает почтение; мы вошли, приложились к образу, и батюшка поговорил со сторожем, который подтвердил нам предание о явлении сего образа около двух сот лет тому назад. Хотя невероятно, чтоб в столь неотдаленном времени творились еще чудеса, но как народ не может постигать умственного обожания Бога, то такие предания производят в нем большое впечатление».
Источник с часовней, о которых говорит княжна, существуют до сих пор. Со временем территория вокруг него превратилась в Казанский женский монастырь в Вышнем Волочке. Часовня была перестроена в камне и установлена непосредственно над святым источником, вода из которого выкачивается по трубам.
«Скоро после того мы доехали до Вышнего Волочка. Сей город представляет издали прекрасный вид и имеет очень красивые домы. Я удивлялась множеству барок, проходящих по каналу, и попечительности Великой Екатерины, которая употребила столько трудов и иждивения, дабы доставить свободное сообщение водою и дабы удобно было снабжать Столицу съестными припасами. Между тем как переменяли лошадей, вышли мы в трактир и несколько отдохнули.
Отъехав несколько верст оттуда, имели мы в виду Мстино озеро, которое поразило меня своим пространством. Не доезжая несколько верст до Хотилова, Государева Села, въехали мы в Новогородскую губернию. Во Хотилове остановились мы также в трактире, пообедали и отправились оттудова до Едрова, Государева Яма, где мы ночевали.
Здесь мы нашли добренькую старушку; она разговаривала с батюшкою, осведомлялась о всех наших обстоятельствах, и казалось, что она от искреннего сердца желала нам добра. — В простых речах ее виден был прямый здравый рассудок, образованный природою. Она казалась очень стара, однако ж была совершенно здорова и отправляла сама все домашние работы. Она стала известна хорошим своим хозяйством и рассказывала нам, что Императорская фамилия, проезжая здесь, останавливается у нее; что Государь разговаривает с нею и называет ее бабушкою, что она потчивает его блинами и пирогами и что он всякий раз жалует ей по сту рублей; но, примолвила она с простосердечием, не деньги дороги, но то, что я вижу под своею крышкою такова гостя. — В сей день проехали мы 102 версты.
22 числа поехавши довольно рано, переменили мы лошадей в Зимогорье, Государевом Яме; сие местечко хорошо построено; потом проехали мы скоро Валдайские горы и город Валдай; за сим городом представилось нам еще озеро Валдай, которое пространством своим и величественным видом увеселяло мои взоры; оно составляет многие острова, которые делают приятное разнообразие. Потом переменили мы лошадей в городе Крестцах, который хорошо построен так, как и все здешние уездные города; обедать остановились мы в Яжевелеве; я должна заметить, что по всей дороге в Тверской и Новгородской Губерниях одежда крестьян мне очень понравилась.
На этом месте мы оставим княжну Марию Николаевну, поскольку далее путь ее лежит уже по Новгородской губернии и далее — в Петербург. Желающие прочитать всё путешествие княжны без труда найдут его описание в интернете. Нам остается лишь добавить, что отец Марии Николаевны — Николай Сергеевич Волконский — по сути заменил девушке мать: ее родительница Екатерина Дмитриевна Волконская (урожденная Трубецкая) умерла, когда дочери было около двух лет. Князь Николай Сергеевич увез дочь в свое родовое имение в Ясной Поляне и сам занимался ее воспитанием. Удивительным образом та же судьба постигнет в будущем и саму Марию с ее сыном — Львом Николаевичем Толстым. Он лишится своей матери в том же возрасте и всю жизнь будет тосковать по ней.
«Хотелось, как в детстве, прильнуть к любящему, жалеющему существу и умиленно плакать, и быть утешаемым. Но кто такое существо, к которому я мог бы прильнуть так? Перебираю всех любимых мною людей — ни один не годится. К кому же прильнуть? Сделаться маленьким и к матери, как я представляю ее себе. Да, да, маменька, которую я никогда не называл, еще не умея говорить. Да, она, высшее мое представление о чистой любви, но не холодной, божеской, а земной, теплой, материнской. К этой тянулась моя лучшая, уставшая душа. Ты, маменька, ты приласкай меня. Все это безумно, но все это правда», — писал Лев Николаевич 10 марта 1906 года. На тот момент ему было 78 лет.
Можно представить себе, как вчитывался граф Толстой в строчки обнаруженной синей тетрадки, в которой его еще совсем юная мать предстает в самом очаровательном виде: наблюдательная, простодушная и добросердечная девушка, не поленившаяся записать свои путевые впечатления в тетрадку для «собственной памяти». А оказалось, что и для нашей тоже.
