Эта история появилась благодаря случайной находке. В собрании Российской национальной библиотеки (РНБ) есть редкая — возможно, сохранившаяся в единственном экземпляре — книжка, изданная, как указано на обложке, в 1795 году «во Граде Святого Петра» и витиевато, в духе екатерининского времени, озаглавленная «Плоды трудов десятилетнего риторики ученика, или собрание учебных сочинений Нкл. Птрск. Тверского наместничества Корчевского уезда, в селе Новоселье». Сама книжка представляет собой отпечатанное типографским способом собрание упражнений по риторике, составленное 10-летним учеником, имя которого зашифровано за буквами Нкл.Птрск, и адресованное, как следует из посвящения, «Его благородию милостивому государю Григорию Николаевичу Городчанинову». Цензором книжки выступил «отправляющий должность Санктпетербургского полицмейстера Надворный Советник и Кавалер Ефим Чулков». Вот, собственно, и все сведения, что оставил нам маленький безвестный автор, обозначенный в современном библиотечном каталоге как Николай Петрович Петровский — имя, совершенно ни о чём не говорящее даже историку, не говоря уже о широком читателе.
Книжка, между тем, сама по себе очень занимательная. Открывается она с посвящения учителю и обращения к читателю, из которого мы узнаем краткую (в силу возраста) биографию автора: учиться грамматике мальчик начал в 7 лет, освоил её за полгода, потом поехал в Петербург, где мало чего добился из-за «различных неудобностей, кои ежедневно в городе встречаются», и вернулся в деревню, где в уединении продолжил обучаться риторике и другим наукам со своим учителем. Сочинения, представленный в книге, по словам автора, стали плодом его шестимесячных усилий по освоению риторики, да и то потому, что приходилось изучать и другие науки — иначе бы справился и за четыре месяца.
Справедливости ради следует отметить, что десятилетний автор из корчевского села, решивший таким образом преподнести свои «плоды трудов» в дар учителю, действительно демонстрирует не только высокое прилежание и отличное владение риторикой, но и глубокое знание творчества величайших умов того времени, в частности, Жана-Жака Руссо и Иоахима Генриха Кампе — немецкого педагога-просветителя, чьи произведения к тому времени только начали публиковаться в России. Открывается книжечка с такого риторического оборота, что и взрослому позавидовать впору. На задание сочинить «Определение от уравнения» десятилетний автор отвечает таким предложением: «Он на море Чичагов, на сухом пути Румянцов, в науках Ломоносов, в силе Геркулес, в красоте Адонис». В этой одной фразе — адмирал Василий Чичагов, фельдмаршал Пётр Румянцев, Ломоносов, Геркулес, Адонис; вся придворная мифология екатерининского царствования, собранная в одной ученической строке. К Ломоносову мальчик вернётся ещё раз, уже в другом упражнении: «Того, друзья мои, превозносить не буду, который Россиянам открыл врата к храму просвещения… что он только в Стихотворстве был беспримерен, в прозе не имел подражателей, в Физике был преискусен; но даже и в самой Мозаике первым в России почитался».
Не менее поражают взгляд современного читателя и мысли, высказанные 10-летним автором в других упражнениях. Так, в одном из них читаем: «Богатство и по большей части находящаяся с ним гордость не могут произвесть никакой перемены во нравах того, который честность и кротость почитает боле и гораздо превосходнее различных в сем мире выгод и великих имуществ». И тут же рядом — ещё один совсем не детский перл: «Необделанный камень лучше, нежели шлифованный. Не видно на нём фальшивого глянцу, искусною рукою наведённого и своею красотою глупых людей пленяющего; но зрится не человеческая, а Божиею рукою устроенная красота, которую человек, имеющий хотя малейший рассудок, почтёт более, и гораздо превосходнее всех сих ложных и такою пред Творцом малою тварью сделанных красот». И, возможно, лучшая сентенция маленького автора: «Тень подобна совести, повсюду за нами следовавшей. …Так и совесть презирает все чины и достоинства; не взирает она на богатство и пышность, но всякого, кто сделался ей подвластен по своему нечестному деянию, мучит и презирает беспрерывно, в каком бы месте и в какое бы время сие ни было».
Разбирается ученик и в дидактике. Значительную часть книги составляет «Разговор в саду между Малолетними Детьми», написанный в форме диалога или даже небольшой пьесы. Её герои указаны подробно: это Машинька 5 лет, Аннушка 6, Фединька 6, Алёша 10, Петруша 12 и Нянька 40. Петруша — старший, и это, несомненно, alter ego автора, выдающего нравоучения устами своего героя. Разговор строится вокруг бытовой сцены: маленькая Маша гонится с булавкой за бабочкой, чтобы её «приколоть», и все дети вместе с няней пытаются ей в этом помочь. Однако вступается старший, Петруша, с поистине руссоистской отповедью, защищающий «Божьих тварей»: «Бог нам не позволил их мучить толь жестоким образом, каковым хочет Аннушка с Машинькой. Он нам позволил истреблять вредных, да и тех самым лёгким образом; а ты желаешь, чтоб я сквозь проколол толь невинное и безвредное насекомое, какова есть бабочка. Боже меня избавь от таковых злодеяний! Я лучше сам умру, нежели умерщвлю одну бабочку». Через несколько страниц та же сцена повторится — но уже с птичкой, пойманной Фединькой; и Петруша вновь выступает главным носителем морали: «И у птиц есть какие нибудь друзья и родственники; и может быть, что и у сей птички есть не малое семейство. Посуди ж ты сам по себе, ежели бы тебя заключили в какую нибудь темницу, и лишили бы тебя свидания с батюшкой, с матушкой и с нами, тебе бы сие весьма прискорбно показалось; и я думаю, что ты с великой печали и горя лишился бы жизни».
Как видим, по своему содержанию «Плоды трудов» — это типичный школьный кодекс екатерининской риторики, идущий по канве ломоносовского «Краткого руководства к красноречию»: сначала короткие фигуры и периоды, потом нравоучительные «разговоры», потом «описания» и «логические предложения», а в финале — годовой круг «Времена года» и богословский аккорд. Но внутри этой строгой классицистической рамки чувствуется второй слой — мягкий, сентименталистский, отдающий педагогикой Руссо и Кампе: дети, бабочки, птички, сны о добродетели, утренние прогулки и мысли о Промысле, увиденном в подмёрзшем за две недели пруду. Но кем же был этот загадочный Нкл.Птрск. из корчевского Новоселья?
Заметим, что роскошь отпечатать в типографии заполненную ученическую тетрадь в те времена мог позволить себе далеко не каждый. И уж тем более привлечь в качестве цензора аж целого столичного полицмейстера — указанный на обложке Ефим Мартемьянович Чулков был обер-полицмейстером Петербурга с 1793 по 1797 годы, а вместе с тем — гражданским цензором печати в столице по «екатерининскому» указу о вольных типографиях 1783 года. Иными словами, тетрадь прошла через лицо, прямо подчинённое генерал-губернатору.
Да и личность учителя, которому столь благоговейно посвящает свои труды 10-летний ученик, тоже хорошо известна: Григорий Николаевич Городчанинов (1772–1852), будущий профессор кафедры красноречия, стихотворства и языка российского Казанского университета. К моменту издания книги, в 1795 году, ему всего двадцать три года, он ещё студент Московского университета, который окончит лишь в 1797 году, и, как и многие студенты, подрабатывает учителем в богатых семьях. Таких семейств хватает и в Москве, но почему-то Григорий Николаевич соглашается ехать в далёкое село близ Корчевы среди глухих лесов Тверского наместничества.
Кое-какие красноречивые штрихи о юном авторе содержатся и в самой книге. Так, в главе «Описание утра, которое я препроводил в деревне» в этой же книге натыкаемся на такой пассаж: «Я в одно утро при восхождении солнца, надев обыкновенное моё платье, спокойной халат, и взяв с собой Аглинскую мою собачку, пошёл прогуливаться на одну долину, украшенную различными цветами, среди которых журчал серебровидный источник…». А в том самом «Разговоре в саду» Петруша — alter ego автора — вынимает из кармана часы (!!!) и понимает, что детям уже пора в школу. Ну и, наконец, вот как описывает автор свой любимый фрукт в одном из упражнений: «Ананас и во вкусе, и в запахе первым из плодов назваться достоин». Напомним, всё это происходит в XVIII веке в корчевской глуши. А значит, неизвестного Нкл.Птрск., скорее всего, надо искать в кругу владельцев села Новоселья.
Сегодня этого села нет: оно покоится под водой Иваньковского водохранилища, как и сама уездная Корчева. А до затопления это было одно из самых пышных дворянских гнёзд между Тверью и Москвой. Новоселье стояло на правом берегу Волги, при впадении речки Каменка, в четырёх верстах от Корчевы. Имение было куплено в 1774 году княгиней Натальей Борисовной Мещерской у Прокофия Демидова, затем перешло к её мужу — Алексею Александровичу Яковлеву, а от него — к четырём сыновьям: Александру, Льву, Ивану и Петру Алексеевичам. После смерти отца братья разделили имущество, и Новоселье досталось одному из них, Петру Алексеевичу Яковлеву (1760–1813), генерал-майору и члену военной коллегии. Впрочем, это не мешало остальным братьям при желании приезжать в гостеприимную отцовскую усадьбу.
Личность Петра Алексеевича ярко опишет его внучка, Татьяна Петровна Пассек (урождённая Кучина), в первом томе своих знаменитых мемуаров «Из дальних лет»: «Пётр Алексеевич, отец моей матери, был чрезвычайно хорош собою; все черты его прекрасного лица выражали ум и самодостоинство. Он остался после родителей уже юношей и помогал тётке в устройстве дел и состояния своих братьев и сестёр, вследствие чего они, говоря о нём, всегда называли его „братом-благодетелем“. Оставивши военную службу, он прожил несколько лет в своём имении, потом снова поступил на гражданскую службу и сделан был начальником провиантского депо на юге России».
За те годы, что Пётр Алексеевич прожил в усадьбе перед роковым для него назначением (будучи начальником провиантских складов в Кременчуге, он стал жертвой доносов и 10 лет провёл под расследованием без права выезда), он не терял времени даром. В 1770-е годы он привёз в Новоселье из Петербурга молодую швейцарку — Шарлотту-Христину Папст, выросшую в доме голландца на русской службе фон Зухтелена. Изъясняться последняя могла только по-французски и по-английски. В Новоселье её стали называть Христиной Петровной — по имени её гражданского мужа Петра Алексеевича. Вместе с ней Пётр Алексеевич приступил к созданию роскошной усадьбы на английский манер: выстроил дом с двумя флигелями, крытыми галереями, обсаженными акацией; парком, разбитым французским архитектором Прево; липовыми аллеями, лучами расходящимися от пруда; гипсовыми статуями мифологических богов; английский домик в четыре комнаты с библиотекой избранных книг и копией Тициановой Венеры в золотой раме «всегда задёрнутой зелёным флёром»; крепостным оркестром; огромным двором для хороводов, фейерверков и иллюминаций, а также оранжереями с персиками, абрикосами и теми самыми ананасами, которые так придутся по вкусу будущему автору книжки.
Вскоре появились и дети от этого союза — мальчик Николай, затем дочь Наталья (будущая мать Татьяны Кучиной-Пассек) и младшая Елизавета. По свидетельству Татьяны Пассек, «Семейство своё Пётр Алексеевич окружал роскошью и ничего не щадил для образования, удобства и удовольствия своих детей. При них находились няньки, мамки, гувернёр, гувернантка, учителя».
Таким образом, наш таинственный «Нкл.Птрск.», вероятнее всего, и есть Николай Петрович, сын владельца Новосельской усадьбы, ко времени издания книжки ещё не получивший отцовскую фамилию Яковлев, а значит не имевший права подписываться ей. Тем не менее, отцовская любовь и щедрость обеспечили мальчику отнюдь не крестьянский образ жизни. Вот откуда у маленького Николая любовь к ананасам, английская собачка, карманные часы и, судя по тетради, прекрасный учитель, сумевший развить таланты мальчика. А ещё влиятельные братья отца — будущий обер-прокурор Святейшего Синода Александр Алексеевич и будущий дипломат и сенатор Лев Алексеевич, которые вскоре после выхода книги в свет лично подпишут своё согласие дать мальчику фамилию Яковлев и все связанные с ней права. Третий брат — Иван Алексеевич, капитан Измайловского лейб-гвардии полка, чей внебрачный сын Александр Герцен всемирную славу, должен был прислать своё согласие письменно. Понятно, что с таким отношением со стороны своих влиятельных родственников юному Николаю Петровичу не стоило большого труда опубликовать свою и впрямь отличную ученическую тетрадь в столичной типографии под присмотром главного полицейского начальника Санкт-Петербурга. И для семейного архива, и в подарок любимому учителю. Кстати, идея такого подарка, возможно, принадлежала самому Григорию Николаевичу Городчанинову. Через много лет, уже будучи профессором Казанского университета, он станет «притчей во языцех» благодаря своим бесчисленным «риторическим и пиитическим упражнениям», которые также будет издавать отдельной книгой. Совсем как маленький ученик из его студенческого прошлого.
Нам остаётся лишь добавить, что о дальнейшей судьбе способного мальчика из Новоселья известно не так много. По воспоминаниям Татьяны Пассек, закончивши обучение, Николай Петрович уехал в Петербург, где «поступил на службу в канцелярию государя императора, служил успешно и был принят в лучшем петербургском обществе». В каком именно учреждении он служил, по справочникам пока установить не удалось: в Месяцослове на 1810 год среди чинов Военнопоходной Его Императорского Величества Канцелярии числится только однофамилец — Николай Алексеевич Яковлев, помощник 12-го класса; а Собственная Его Императорского Величества канцелярия в её самостоятельном виде была выделена при Аракчееве лишь в конце 1812 года, когда Николаю, увы, оставалось жить считанные недели.
В 1812 году семейство, судя по всему, собирается в Новоселье, куда дядя Иван Алексеевич привозит из пылающей Москвы своего полугодовалого сына Александра Герцена, двоюродного брата нашего героя, и где к тому времени проживает племянница Николая — двухлетняя Таня Кучина (будущая Татьяна Пассек). Оставив сына на попечение родни, Иван Алексеевич отправляется в Петербург, чтобы передать императору Александру I письмо от Наполеона, с которым он встречался в Кремле и которому обещал передать письмо российскому государю. Эта миссия Яковлева вызвала глубокое неудовольствие государя и Аракчеева — мол, как мог майор Измайловского Лейб-Гвардии полка встретиться с вражеским императором в горящей столице и не убить его. На какое-то время Иван Яковлев оказался в опале.
В конце того же 1812 года из Новоселья приходит долгожданное известие: после многолетнего следствия из Кременчуга в усадьбу вернулся отец семейства — Пётр Алексеевич Яковлев. В начале 1813 года наш Николай Петрович в Петербурге после службы ненадолго заезжает домой к своему дяде, обер-прокурору Александру Алексеевичу, где с ним внезапно случается удар, и срочно вызванный в дом медик лишь констатирует смерть. Скорее всего, по настоянию отца тело Николая было отправлено в Новоселье и захоронено не у новой Петропавловской церкви, построенной Петром Алексеевичем в 1803 году, а у старой деревянной Рождественской церкви, где когда-то, вероятно, крестили Николая. Летом того же года там похоронят и самого Петра Алексеевича, умершего 18 июля 1813 года в результате удара и паралича, разбившего его после известия о смерти сына.
До наших дней из этой истории не дошло ничего. В 1936 году, перед заполнением ложа Иваньковского водохранилища, Петропавловскую церковь взорвали, а старую Рождества Христова разобрали на брёвна. Погост разровняли бульдозером. А ещё год спустя воды Волги, поднятые плотиной Иваньковской ГЭС, накрыли и Корчеву, и Новоселье, и старые погосты, и бывшую усадьбу, разорённую и разворованную ещё в годы революции. Всё, что осталось — это узкие полоски леса над гладью Иваньковского водохранилища, названный Новосельским залив над затопленным старинным селом и остров под названием Уходово, названный так по имени соседней от Новоселья деревеньки. Впрочем, кое-что всё-таки сохранилось: маленькая книжка в архивах Российской национальной библиотеки, чьё инкогнито официально так до сих пор не раскрыто.
