Этот храм и сегодня заметно выделяется в панораме современной Одессы. А полтора века назад он был едва ли не крупнейшим культовым зданием города: пятьдесят шесть метров от земли до креста колокольни, своды, вмещавшие до пяти тысяч верующих одновременно, пять тяжёлых луковичных глав, устремлённых в небо, и строгие византийские формы псевдорусской архитектуры середины XIX века. Внутри храма наряду с чудотворными иконами возвышалось другое рукотворное чудо — двенадцатиметровый фаянсовый иконостас, выполненный на знаменитой фарфорово-фаянсовой фабрике М.С.Кузнецова в далёкой от Одессы Тверской губернии. Причем сам «фаянсовый король» России Матвей Кузнецов принял непосредственное участие в появлении этого шедевра, умудрившись при этом и деньги на внутреннее обустройство храма найти, и прибыльный заказ для своего Товарищества обеспечить, и своё реноме щедрого благотворителя в очередной раз укрепить.
Собор Успения Богородицы вознесся над Одессой в конце 1860-х годов, но появился он не на пустом месте. Ещё в 1814 году, незадолго до своего отъезда из России, одесский градоначальник Арман Эмманюэль Софи Септимани де Виньеро дю Плесси, 5-й герцог де Ришельё, по-русски Эммануил Осипович де Ришельё, а в Одессе просто Дюк, помог местным старообрядцам перестроить небольшую часовню на Преображенской улице в церковь. Её освятили в честь Успения Пресвятой Богородицы. Эта небольшая церковь дала названия Успенской улице и одноимённому переулку.
Позже, при Николае I, давление на старообрядцев усилилось, и часть их общин присоединилась к единоверию. Сохраняя старый обряд, богослужение по старопечатным книгам и двоеперстное крестное знамение, одесские единоверцы в 1841 году признали над собой власть Святейшего Синода. С этого времени церковь стала называться единоверческой, её приход вырос, и вскоре зашла речь о строительстве нового, более вместительного каменного храма. Его проект разработал известный одесский архитектор и меценат Луи Сезар Оттон, а средства на строительство выделили одесские купцы-миллионщики, братья Иаков и Николай Черепенниковы. В 1869 году новый трёхпрестольный единоверческий собор, наконец, был достроен и освящён.
Его размеры потрясали воображение — особенно на фоне скромности предыдущей церквушки. Тем нелепее под огромными сводами собора смотрелся старенький деревянный иконостас, доставшийся новому собору от прежней церкви. Иконостас этот сохранили не из особой любви к старине — просто денег на новый не было. «Прихожанам весьма желательно было скорей открыть богослужение в новосооружённой церкви, не ожидая устройства соответствующих её величественности иконостасов, — писали “Епархиальные ведомости”. — Усердно просили они Высокопреосвященнейшего архиепископа Димитрия позволить им перенести из старого храма 6-тиярусный иконостас со св. иконами (стиля конца 16-го века) в новую церковь и освятить её для богослужения». По просьбе прихожан старый иконостас «временно» украсил новый храм. И простоял здесь без малого тридцать три года.
Всё это время прихожане мечтали устроить внутри собора «иконостасы, которые соответствовали бы храму, священно-чтимым иконостасным иконам древнего стиля и друг другу…». Церковный староста, семидесятилетний Пётр Родионович Благин, выходец из столицы русской иконописи — села Палех Владимирской губернии, много лет безуспешно собирал деньги на новый иконостас. Однако всё накопленное раз за разом приходилось тратить на другие нужды. То срочно требовались 26 тысяч рублей на церковно-приходскую школу, то накопленные средства уходили на поновление позолоченных икон нижнего храма, испорченных сыростью. Недостающие суммы Благин покрывал из собственных средств, после чего начинал копить заново, уже не слишком надеясь дожить до появления нового иконостаса.
Всё изменилось в конце 1899 года, когда по делам в Одессу приехал Матвей Сидорович Кузнецов. Он был старообрядцем-поповцем, председателем Рогожской старообрядческой общины в Москве, коммерции советником и владельцем восьми фарфорово-фаянсовых заводов, объединённых в знаменитое «Товарищество производства фарфоровых, фаянсовых и майоликовых изделий М.С.Кузнецова». В приходе Успенской церкви находилась контора его предприятия, а среди прихожан у него были давние знакомые. С двумя из них Матвей Сидорович и встретился в тот памятный приезд. Одним был уже знакомый нам Пётр Родионович Благин, другим — один из богатейших купцов Одессы, владелец сети магазинов мануфактурных товаров Василий Тимофеевич Пташников.
В какой-то момент разговор, разумеется, зашёл об иконостасе. Кузнецов рассказал, что его предприятие освоило выпуск фаянсовых иконостасов. Они прочны, не требуют регулярного ремонта и поновления, очень красивы и могут быть вписаны практически в любое помещение. «Фарфоровый король» России нисколько не преувеличивал. Производство таких иконостасов на Тверской фабрике своего товарищества он освоил ещё в середине 1890-х годов. Первые два в 1895 году установили в Ново-Афонском монастыре и в Покровской церкви на Боровой улице в Петербурге. К тому времени, когда состоялся одесский разговор, Кузнецовский завод готовил ещё один фаянсовый иконостас к отправке в Париж, на знаменитую Всемирную выставку 1900 года, где этот иконостас получит «Гран При» (см. заметку «Парижская слава Кузнецово»).
Смысл предложения М.С.Кузнецова был предельно ясен: фаянсовый иконостас прослужит века, не портится от свечной копоти, как деревянный, а значит — не будет требовать дорогого ремонта и регулярного поновления росписи, за что раз в несколько лет храмам приходится выкладывать не одну тысячу рублей. Церковный староста Петр Благин прекрасно понимал преимущество фаянсового иконостаса, но в ответ на предложение Кузнецова мог только вздохнуть — дескать, нам о таком остается лишь мечтать.
— За чем же дело стоит? — спросил Матвей Сидорович.
— Всё ещё мало у церкви средств, — ответил Петр Благин.
— А вы, по русскому обычаю, начните так: вот, хотя бы я сам готов пожертвовать 5000 р., уплачу их правлению Товарищества фарфоровых изделий, если закажете ему фарфоровый иконостас, пожертвуйте и вы, — дело пойдёт.
— А верно! — отозвался на это предложение Василий Пташников. — Жертвую и я 4000 рублей.
— Так и я пожертвую 3000 р., а может быть и больше, — сколько понадобится на написание икон в новый иконостас, — подвел итог этому неожиданно щедрому разговору Петр Благин.
После этого дело и впрямь «пошло». Воодушевленный Петр Благин по совету всё того же Кузнецова запросил у правления «Товарищества М.С.Кузнецова» образцы всех частей иконостаса «в фарфоровых плитках, колонках, брусках с позолоченным рельефным орнаментом». Одновременно из Палеха, как пишут «Епархиальные ведомости», вызвали «иконописца Белоусова» с тремя образцами письма — вероятно, речь идет об Иване Васильевиче Белоусове (1852-1914), выходце из Палеха, основавшем собственную мастерскую в Самаре и регулярно исполнявшем крупные заказы по росписи иконостасов. Главный вопрос теперь заключался в том, какую гамму цветов выбрать для будущего иконостаса: белую, розовую или бирюзовую. С этим вопросом протоиерей храма А.Тихомиров, староста П.Благин и иконописец И.Белоусов явились к архиепископу Херсонскому и Одесскому Иустину. И владыка «… предуказал, чтобы фарфоровый иконостас был цвета бирюзового, более подходящего к Успенскому храму, ибо этот фон более других будет выделяться среди белых высоких стен храма, чтобы самый план иконостаса был в строго церковном стиле, по образцу какого-нибудь древнерусского же, лучшего иконостаса, а иконы в нём написаны были бы в древнем византийско-русском стиле, по представленному образцу Владимирской иконы Божией Матери».
Первоначально иконостас в широкой арке храма собирались сделать шестиярусным, размером примерно 11 аршин 10 вершков в ширину и 17 аршин 2½ вершка в высоту, то есть около 8,3 на 12,2 метра. Позже решили не закрывать арку полностью и выбрали пятиярусный иконостас «с 3-мя закомарами и 4-мя главками луковичной формы».
6 октября 1900 года был заключен договор с товариществом М.С.Кузнецова на сумму 23 435 рублей за иконостас и пять киотов, «но так, что в уплату сей суммы предоставили оному правлению право получить с коммерции советника Матвея Сидоровича Кузнецова 5 тысяч рублей». Товарищество брало на себя всё: доставку, установку, изготовление каркасов, царских врат — «металлических, обтянутых золочёною медью», железных рам северных и южных дверей «со всею на сих 3-х вратах фаянсовою орнаментациею», а также зашивку иконостаса со стороны алтаря деревянными филёнками.
Вес всей конструкции должен был составить 750 пудов, или примерно двенадцать тонн. Поэтому пол верхнего храма для надёжности укрепили двумя железными тавровыми балками. Одновременно с мастерской Белоусова заключили договор на написание 42 икон для будущего иконостаса за 3730 рублей.
Весной 1901 года начались поставки — из Кузнецово в Одессу отправлялись сотни ящиков с деталями иконостаса: колонками, брусками, плитками, капителями, закомарами и главками. Каждую деталь отдельно формовали и обжигали на Волге, а затем она должна была точно сойтись с соседними уже в Одессе, на десятиметровой высоте. «Мастера от завода Кузнецова принялись за постановку самого иконостаса, с медлительною терпеливостью составляя его, скрепляя и спаивая из неисчислимых, казалось, фарфоровых красивых частей», — писали об этой работе «Епархиальные ведомости».
Во время установки выяснилось, что по краям иконостаса остаётся пустое место — по семь с половиной вершков с каждой стороны. Иконостас «вышел бы несравненно красивее и законченнее», если бы с обеих сторон к нему добавили по двойной выступающей колонне с брусками до самого верха. У Кузнецова спросили, сколько это будет стоить, честно предупредив, что денег у церкви нет. Ответ был вполне купеческим: дополнение обойдётся не менее чем в 1500 рублей, но, «уважая прописанное обстоятельство», правление назначает цену в тысячу рублей и готово исполнить заказ в долг. На том и порешили.
Когда позже в том же году Матвей Сидорович снова оказался в Одессе, Петр Благин обратился к нему с еще одной просьбой: «Матвей Сидорович! Нельзя ли простить церкви 1000 р. за дополнительные работы?»
На эту просьбу Кузнецов ответил уклончиво: сославшись на то, что не может принимать такие решения за правление своего Товарищества, Кузнецов предложил другую схему: храм платит долг Товариществу самостоятельно, а он, Кузнецов, выделяет более 1000 рублей «за киот для одной из икон в деревянном теперь киоте: для иконы ли “Всех Скорбящих Радость” — у средних северных дверей храма, или для “Успения Божией Матери”, — закажу ту фарфоровую киоту, под цвет слоновой кости, с позолоченным орнаментом, на свои деньги, а другую такую же — да поможет вам Господь заказать на жертвы прихожан!»
Присутствовавшая при этом разговоре прихожанка храма — вдова Ксения Стефановна Семыкина — тут же изъявила желание посодействовать в таком приобретении и внесла 800 рублей на второй киот. Таким образом товарищество Кузнецова получило заказ на оба киота — всего на 2000 рублей, для храма же они обошлись бесплатно.
И вот 17 декабря 1901 года новый иконостас был готов. «Главный иконостас с 5-ю киотами исполнен товариществом М.С.Кузнецова из фарфора вполне согласно с проектами, правильно в конструктивном отношении, прочно, хорошо и красиво», — отмечалось в постановлении комиссии, принимавшей работу. Всего на обновление храма ушло 42 540 рублей. Новый иконостас стоил 19 500 рублей, семь фаянсовых киотов — 7435, два деревянных придельных иконостаса с жертвенниками — 7920, написание 107 икон для иконостаса и остальных помещений храма в древнем византийско-русском стиле — 7685 рублей. Деньги жертвовали не только сам М.С.Кузнецов и купец Пташников, но известные уже нам староста Благин, вдова Семыкина, а также прихожане, устроившие «кружечные сборы» и частные пожертвования по 50, 25, 10 и 5 рублей, и даже в 1 рубль 25 копеек от неких «от П.Фишкони и Глаткова».
Так завершилось дело, начавшееся с того памятного разговора Матвея Сидоровича Кузнецова с церковным старостой и одесским купцом Пташниковым. Сам Василий Тимофеевич освящения обновлённого храма не дождался. Он умер 23 декабря 1901 года, всего через шесть дней после приёмки работ. Приделы храма освятили лишь следующей весной, 23 и 24 марта 1902 года, а главный иконостас — на праздник Благовещения.
Увы, знаменитому бирюзовому иконостасу Успенского собора суждено было простоять чуть более тридцати лет. В марте 1932 года Одесский горсовет принял решение о закрытии храма — в его здании собирались разместить штаб ОСОАВИАХИМа. Тогда же уникальный двенадцатитонный фаянсовый иконостас пропал — то ли был разбит и уничтожен «воинствующими безбожниками», то ли разворован ответственными партийными и советскими работниками. Подозрения небеспочвенные, учитывая, что до сих пор на различных интернет-аукционах нет-нет да всплывают и тут же исчезают элементы и даже целые архитектурные группы фаянсовых кузнецовских иконостасов неясного происхождения. Так или иначе, от бирюзового чуда внутри храма, насколько сегодня известно, осталась только разбитая на куски икона Успения Божией Матери — весом под 25 килограмм, хранящаяся в теперь уже отреставрированном Успенском соборе как память о давней истории, начавшейся с простого вопроса Матвея Сидоровича Кузнецова: «За чем же дело стоит?».
