Вечером 4 марта 1917 года председатель Корчевской уездной земской управы Александр Константинович Корвин-Литвицкий вернулся из уездного города сильно встревоженным. Собственно, тревожной выдалась вся последняя неделя. О революции губерния узнала 28 февраля — в тот день тверская военная радиостанция приняла первые известия из Петрограда; начальник гарнизона созвал совещание и выработал план «подавления вооружёнными силами назревающего переворота». Осуществить этот план не успели: 1 марта в Кимрах ссыльные социал-демократы вывели на улицы солдат и рабочих: полицию разоружили, пристава арестовали, власть взял Совет. А 2 марта в Твери толпа растерзала губернатора Николая фон Бюнтинга — выстрелом в спину, и потом добивали штыками. В тот же день разгромили и сожгли тверскую тюрьму, и выпущенные на свободу уголовники ходили по городу с «контрибуциями». В Корчевской земской управе как раз и обсуждали сложившееся положение: в Твери, в Кимрах, в России в целом. Еще одним поводом для беспокойства был дом семейства Корвин-Литвицких в Твери: вся семья давно перебралась сюда, в свою усадьбу в сельце Афатово, почти в 60 верстах от Корчевы. Вот сиди теперь и гадай, что там с твоим тверским домом.
А дом был пусть и не очень большой, но знатный: расположенный на Мироносицком бульваре (ныне бульвар Радищева), особняк своим фасадом повторял образцовый проект, который архитектор Карл Иванович Росси составил в 1816 году для Павловска. Дом этот в 1820-х годах прикупил дед Александра Константиновича — Пётр Михайлович, титулярный советник, начинавший делопроизводителем в Синоде и дослужившийся до секретаря Тверской духовной консистории. Его сын Константин Петрович — отец нашего героя — служил подпоручиком в лейб-гвардии Егерском полку, был почётным мировым судьёй в Корчевском уезде — вместе с Андреем Ауэрбахом, хозяином фаянсовой фабрики в сельце Кузнецово. Что же касается матери — Софьи Петровны Мартос, то она и вовсе считалась правнучкой Екатерины II и фельдмаршала Потёмкина.
Сам Александр Константинович имел чин коллежского асессора, был кавалером ордена святого Станислава 3-й степени и «содержания не имел», поскольку занимал выборные должности. С 1890 года — заседатель Корчевской дворянской опеки, сословной конторы, разбиравшейся с сиротами и наследствами; с 1891-го — член уездной земской управы, а с 1905 года — её председатель. Всё семейство безвылазно жило в Афатово, к северу от Великого озера — на почти равном удалении от Твери и Кимр. Каждое лето семья принимала у себя родственников. Теперь, после последних революционных событий в обеих столицах и Твери, оставалось только радоваться удаленности от городов.
Здесь, в глухой тверской деревне, по крайней мере всё было тихо…
А наутро во дворе раздались голоса.
Они вошли во двор без спроса, многие с топорами, некоторые с ружьями в руках. Александр Константинович, казалось, сориентировался: вышел к людям, дружелюбно поздравил их с переменой власти. Но вошедшие ждали не поздравлений. Сразу выставили требования: выдать им без промедления корм для скота, крупу и дрова солдаткам — жёнам мобилизованных. Когда он отказал, стали возмущаться, угрожать. Обвинили в том, что притесняет он их землёй и выгоном, и что водил дружбу с убитым губернатором, и дешево скупает казенный скот, и покупает петухов за сахар, а главное — держит у себя три десятка военнопленных немцев, не отдавая их в работники солдаткам, которые мужиков своих на войне потеряли. Тут была своя доля правды: к третьей военной зиме русская деревня осталась без мужиков, пахать было некому, и государство нашло выход — с 1915 года военное ведомство отпускало пленных на сельскохозяйственные работы. В Тверской губернии тот самый убитый губернатор Бюнтинг специально выпрашивал у военного ведомства четыре тысячи пленных на полевые работы. Распределяли их прежде всего по помещичьим имениям: там был товарный хлеб и ещё оставались сторожа — нанять охрану было больше не из кого. Но по тем же правилам пленные положены были прежде всего семьям мобилизованных — солдаткам, у которых не осталось ни рук, ни хлеба; по всей стране волостные правления были завалены жалобами, что пленные «не даются ни солдаткам, ни крестьянам» и оседают у богатеев. Так что в крике толпы была правда: у барина работали вражеские солдаты, а бабы, чьи мужья гибли под Ригой и Двинском, просили рабочих рук.
Но в это утро, идя на разговор к барину, крестьяне едва ли рассчитывали на его добрую волю. По собранным позже свидетельским показаниям *, Александр Константинович слыл у них за «серьёзного барина», «говорить и просить его о чём-либо было трудно», он «всегда кричал и чем-либо угрожал». Не сложился разговор и на этот раз. Тогда решили взять, что нужно, силой. Верховодил у погромщиков некто М. Чернов, вооружённый ружьём и саблей — то ли беглый арестант, то ли освобожденный из тюрьмы солдат-дезертир, сведения расходятся. Обшарили сараи и подпол — и нашли винный погреб. Захмелев, осмелели, избили хозяина, подожгли дом — и затолкали его внутрь. Он пытался сопротивляться, несколько раз выскакивал из горящего строения — но его снова били и запихивали обратно. Так и сгорел барин на их глазах, и было ему 54 года от роду. На всё это с ужасом смотрела его жена Мария Давыдовна и их шестеро детей: старшему сыну шёл шестнадцатый год, младшему было меньше четырёх месяцев. Их не тронули — но оставили без крыши над головой и без пропитания. Вдова писала в губернский комитет новой власти, просила прислать отряд для охраны оставшегося имущества и ареста зачинщиков. Отряд не прислали, а уездные делегаты пришли, о чем-то пошептались с крестьянами — и уехали.
В будущем большевики попытаются объяснить это убийство тем, что был Александр Константинович «мародёром и крепостником», отказавшимся поделиться землей с малоземельными крестьянами. Некоторые исследователи* приводили и воспоминания местных жителей: так, уроженка деревни Жирославка Екатерина Никитина вспоминала — «больно озоровал, вот и наказали его крестьяне»; а в автобиографическом романе В. Смирнова «Весной семнадцатого» косарь припомнил, как Корвин-Литвицкий не заплатил обещанных сорок копеек в день и «забыл» обещанное ведро водки: «Выходит, и над ним, трезвенником, ноне маленько пошутили… огоньком!».
Тем временем прецедент с сожжением усадьбы вместе с помещиком привлёк внимание большевиков. Не потому, что без суда был заживо сожжён человек — жалко было имущество и вырубленный лес. 19 марта 1917 года петроградская «Правда» публикует на первой полосе заметку «О земле», подписанную «рабочий М.Калинин». В ней будущий «всесоюзный староста», сам уроженец Корчевского уезда, звал отбирать помещичьи земли — но без самоуправства: «Из Бежецка пишут: сожжено имение Корвин-Литвицкаго, лес вырублен. Это не конфискация, это даже не захват, это мщение порабощенных людей своим поработителям. Подобный способ противоречит интересам самих же крестьян». Заметим, что о зверском убийстве помещика в заметке не говорится ни слова.
В том же номере газеты, но на следующей полосе, Михаилу Калинину вторит «пролетарский поэт» Демьян Бедный, публикующий срочно написанный по этому случаю памфлет «Своё». Суть стихотворения в том же: крестьянам теперь незачем жечь усадьбы — отныне это своё, народное:
«Но дни теперь уже не те,
Чтоб снова прибегать к разгрому и поджогу
Пришлося сельской бедноте.
Слов нет, помещики — зловреднейшее племя.
Однакож гнезда их палить — прошло уж время.
Всем ясно: кончено их барское житье.
И мужикам не грех план изменить бы малость,
Чтоб не брала их после жалость.
Что изничтожили… свое!»
А вот эсеры скрывать правду не стали. Их газета «Дело народа» в короткой заметке из Бежецка написала прямо: «Бежецк, 15. Председатель Корчевской уездной земской управы Корвин-Литвицкий сожжён крестьянами вместе с его усадьбой. Лес вырублен». И не без иронии приложила к этой новости строчку из свежеиспеченного сочинения Демьяна Бедного: «Слов нет, помещики — зловреднейшее племя. Однакож гнезда их палить — прошло уж время».
И это — всё. О страшном, варварском убийстве больше — ни одной публикации, ни в одной газете. Глава Корчевской земской управы ушел из жизни, не удостоившись даже некролога. России было не привыкать к революционному террору.
Кем на самом деле был таинственный М. Чернов и как он оказался в глухой деревне; где похоронен Корвин-Литвицкий и как сложилась жизнь его детей — установить не удалось. Семь томов воспоминаний его сестры, Софьи Константиновны, по данным 2015 года, хранились в Москве, в семейном архиве Литвицких, и до сих пор не опубликованы. Портрет нашего героя в открытых источниках обнаружить не удалось. Ни могилы, ни портрета…
Но осталась усадьба Литвицких на углу бульвара Радищева и Студенческого переулка в Твери; она пережила и пивной склад, и коммунальные квартиры, и газетные редакции. С 2023 года в ней расположен музей пейзажиста Валентина Сидорова.
Что же касается деревни Афатово, то она сегодня относится к Рамешковскому округу.Награбленное мужиками добро и теперь уже «народная» земля не принесли деревне процветания: почти сто лет спустя по переписи 2010 года здесь проживало всего 5 (пять) человек. Как будто в том давнем пламени 1917 года сгорело и будущее Афатова.
* Здесь и далее детали событий и показания крестьян см. Сипейкин А. В. «Власть и общество в Тверской губернии в 1917 – начале 1918 г. в документах региональных архивов», Вестник ТвГУ.
