Редкий сборник стихов поэта Алексея Ивановича Полежаева, выпущенный в 1892 году в издательстве Адольфа Фёдоровича Маркса почти через 55 лет после смерти поэта, так и не увидевшего ни одного изданного своего стихотворения. Книга выпущена в характерном для марксовских изданий стиле: твёрдый тёмно-синий коленкоровый переплёт с богатым золотым тиснением, с крупным заглавием «Сочиненiя Полежаева» на лицевой стороне; буква «П» выделена декоративной красной рамкой. Сборник стихов выпущен под редакцией Арсения Ивановича Введенского — известного литературного критика и популяризатора русской словесности. Том открывается биографическим очерком и фронтисписом, выполненным со стальной гравюры работы Брокгауза, изображающей А.И.Полежаева в военном мундире. Книга разделена на два отдела: первый — лирические стихотворения, сгруппированные хронологически по периодам, второй — поэмы и прозаические сочинения, включая знаменитую поэму «Сашка» (1825–26), навсегда изменившую жизнь поэта, а также «День в Москве» (1829–31), «Кредиторы» (1829–31), «Удав» (1829–31) и другие. Кроме того, сборник включает переводы и переложения из Ламартина, Байрона и других авторов, а также «Юмористические рассказы и сатиры» и «Краткие примечания» редактора. Среди отдельных названий в оглавлении легко узнаются тексты, вошедшие в золотой фонд его поэзии: «Песнь погибающего пловца», «Арестант», «Осуждённый», «Цыганка», «Ахалук», «Сарафанчик», «Провидение», «Чахотка». Данное издание примечательно в первую очередь тем, что оно стало первым по-настоящему полным и академически оформленным собранием текстов поэта, чьи стихи ещё незадолго до этого переписывались от руки и хранились как запрещённые.
Александр Иванович Полежаев родился 30 августа 1804 года в селе Рузаевка Инсарского уезда Пензенской губернии. Он был внебрачным сыном пензенского помещика Леонтия Николаевича Струйского от его связи с крепостной Аграфеной Фёдоровой. После рождения мальчика Аграфену выдали замуж за саранского мещанина Ивана Полежаева, и ребёнок получил его фамилию и статус мещанина. Родной отец, однако, не устранился от судьбы сына: благодаря его поддержке и связям Александр получил образование в пансионе при Московском университете, а затем успешно закончил и сам университет, получив личное дворянское звание и вполне реальные карьерные перспективы — невероятные для сына крепостной.
Все изменилось, когда в 1925 году 21-летний Полежаев написал и распространил среди друзей поэму «Сашка» — нецензурное произведение, описывающее хулиганские и непристойные похождения московского студента, за которым без труда угадывался сам Полежаев. Поэма сознательно была написана в унисон вышедшей в том же году первой части пушкинского «Евгения Онегина» и выглядела как злая пародия на него. В то же время, за нарочитой внешней непристойностью и эпатажем читатель мог увидеть жёсткую критику нравов своего времени, отрицание тирании Николая I и презрительное отношение к церкви.
«А ты, козлиными брадами
Лишь пресловутая земля,
Умы гнетущая цепями,
Отчизна глупая моя!
Когда тебе настанет время
Очнуться в дикости своей?
Когда ты свергнешь с себя бремя
Своих презренных палачей?»
Таким образом, герой Полежаева — студент Сашка предстает не просто гулякой, пьяницей и развратником, а человеком, отрицающим власть всяческих авторитетов и не признающим над собой никакого суда. Пройдёт некоторое время — и таких людей в России назовут нигилистами, и на фоне недавнего восстания декабристов это выглядело не просто поэтическим хулиганством.
В конце августа 1826 года Список поэмы передали Николаю I, и его реакция была молниеносной. В ту же ночь Полежаева доставили к государю, который заставил юношу прочесть поэму вслух, после чего «для исправления» навечно определил его унтер-офицером в действующую армию. Эту сцену со слов самого Полежаева позже красочно описал Александр Герцен в «Былом и думах»:
«Осенью 1826 года Николай, повесив Пестеля, Муравьева и их друзей, праздновал в Москве свою коронацию. Для других эти торжества бывают поводом амнистий и прощений; Николай, отпраздновавши свою апотеозу, снова пошел «разить врагов отечества», как Робеспьер после своего Fête-Dieu. Тайная полиция доставила ему поэму Полежаева…
И вот в одну ночь, часа в три, ректор будит Полежаева, велит одеться в мундир и сойти в правление. Там его ждет попечитель. Осмотрев, все ли пуговицы на его мундире и нет ли лишних, он без всякого объяснения пригласил Полежаева в свою карету и увез. Привез он его к министру народного просвещения. Министр сажает Полежаева в свою карету и тоже везет – но, на этот раз, уж прямо к государю.
Князь Ливен оставил Полежаева в зале, где дожидались несколько придворных и других высших чиновников, несмотря на то что был шестой час утра, и пошел во внутренние комнаты. Придворные вообразили себе, что молодой человек чем-нибудь отличился, и тотчас вступили с ним в разговор. Какой-то сенатор предложил ему давать уроки сыну.
Полежаева позвали в кабинет. Государь стоял, опершись на бюро, и говорил с Ливеном. Он бросил на взошедшего испытующий и злой взгляд, в руке у него была тетрадь.
– Ты ли, – спросил он, – сочинил эти стихи?
– Я, – отвечал Полежаев.
– Вот, князь, – продолжал государь, – вот я вам дам образчик университетского воспитания, я вам покажу, чему учатся там молодые люди. Читай эту тетрадь вслух, – прибавил он, обращаясь снова к Полежаеву.
Волнение Полежаева было так сильно, что он не мог читать. Взгляд Николая неподвижно остановился на нем. Я знаю этот взгляд и ни одного не знаю страшнее, безнадежнее этого серо-бесцветного, холодного, оловянного взгляда.
– Я не могу, – сказал Полежаев.
– Читай! – закричал высочайший фельдфебель.
Этот крик воротил силу Полежаеву, он развернул тетрадь. Никогда, говорил он, я не видывал «Сашку» так переписанного и на такой славной бумаге.
Сначала ему было трудно читать, потом, одушевляясь более и более, он громко и живо дочитал поэму до конца. В местах особенно резких государь делал знак рукой министру. Министр закрывал глаза от ужаса.
– Что скажете? – спросил Николай по окончании чтения. – Я положу предел этому разврату, это все еще следы, последние остатки; я их искореню. Какого он поведения?
Министр, разумеется, не знал его поведения, но в нем проснулось что-то человеческое, и он сказал:
– Превосходнейшего поведения, в. в.
– Этот отзыв тебя спас, но наказать тебя надобно, для примера другим. Хочешь в военную службу?
Полежаев молчал.
– Я тебе даю военной службой средство очиститься. Что же, хочешь?
– Я должен повиноваться, – отвечал Полежаев. Государь подошел к нему, положил руку на плечо и, сказав:
– От тебя зависит твоя судьба; если я забуду, ты можешь мне писать, – поцеловал его в лоб.
Я десять раз заставлял Полежаева повторять рассказ о поцелуе – так он мне казался невероятным. Полежаев клялся, что это правда».
Полежаева определили унтер-офицером в 66-й Бутырский пехотный полк. С осени 1826 года полк последовательно сменил несколько мест расположения: лагерь на Хорошёвском поле под Москвой, затем Ряжск Рязанской губернии, и наконец — деревню Низовка Корчевского уезда Тверской губернии. Деревня стояла на правом берегу Волги у старого Государева тракта Москва — Санкт-Петербург; полк был переведён сюда для участия в строительстве нового шоссе. Именно из Низовки 14 июня 1827 года Полежаев самовольно оставил расположение полка. До этого несколько раз писал императору Николаю I, но ответа не получил. В состоянии гнетущего отчаяния, вызванного однообразием казарменного режима, он покинул часть, надеясь встретиться с императором и лично попросить его об освобождении от службы. 20 июня — по одним данным, одумавшись сам, по другим, будучи задержан — он вернулся в часть. Шестидневная отлучка была квалифицирована как дезертирство, дело передали в военный суд, и по личному распоряжению Николая I Полежаева разжаловали в рядовые, без права выслуги, лишив заодно и университетского дворянства. Правда, император распорядился избавить Полежаева от самого страшного наказания — прогона «сквозь строй». Дальнейшая служба проходит на Кавказе: по отзывам командования — «отлично-усердно», и поэт фактически заслуживает офицерского звания.
В начале 1830-х годов Полежаев переходит на службу в Москву, где из-за конфликта с фельдфебелем на шесть месяцев попадает под арест в подвал Спасских казарм. Там он заболевает чахоткой, которая постепенно убивает поэта. В конце 1837 года тяжело больного Полежаева помещают в Московский госпиталь в Лефортове, где 16 января 1838 года он умирает от чахотки — так и не узнав, что в последний момент ему вернули чин унтер-офицера. По свидетельству А.И.Герцена, труп Полежаева долго не могут найти в госпитале, а когда наконец выдают друзьям, то обнаруживается, что у покойника крысы объели ногу…
Поэтическое наследие Полежаева не исчерпывается «Сашкой». Одним из самых известных его произведений стала «Песнь погибающего пловца» — текст о столкновении личности с враждебной судьбой и властью, способной сломать человека, но не до конца уничтожить его внутренний протест. Отдельный пласт составляют стихи на религиозную тему, написанные в духе вольнодумной критики церковного ханжества. Его песни и куплеты в фольклорном стиле — «Сарафанчик», «Ахалук», «Цыганка» — уходят в устную традицию и начинают восприниматься как подлинно народные.
В историко-литературном отношении Полежаев занимает особое место в русской поэзии первой трети XIX века: он стоит на пересечении двух эпох — позднего декабризма и нарождающегося реализма. С одной стороны, его протест против самодержавия и крепостничества прямо перекликается с идеями участников восстания 14 декабря; с другой — его герой принципиально не аристократ и не «лишний человек» дворянского романтизма, а человек без роду и сословия, чья свобода не унаследована, а выстрадана. В этом смысле Полежаев предвосхищает разночинную литературу 1860-х годов и тех «новых людей», которых Чернышевский и Добролюбов будут описывать уже в следующем поколении.
При жизни поэта его стихи официально не издавались — они существовали в рукописях и полуподпольном обороте. Лишь во второй половине XIX века начинается их постепенное включение в печатный обиход: сначала в составе антологий и отдельных публикаций, затем — в специальных изданиях. Кульминацией этого процесса становится том 1892 года. Выпустив Полежаева в одном ряду с другими классиками своей «Библиотеки», Маркс фактически канонизировал поэта, чьи стихи ещё несколько десятилетий назад переписывались от руки как запрещённые. Самое удивительное было то, что в издание впервые вошла и поэма «Сашка» — правда, со столь большими купюрами, что читать ее можно, лишь предварительно ознакомившись с оригиналом.
