Это был поистине неординарный человек. Будучи членом августейшей семьи, внуком Николая I и двоюродным дядей Николая II, он открыто выступал против самодержавия, приветствовал февральскую революцию, а в своей главной исторической работе впервые опубликовал такие факты из жизни династии, что Николай II был вынужден выступить в роли цензора и лично изъять несколько глав из книги. Его терпеть не могли при Дворе, но с восторгом зачислили в свои ряды Российская и Французская академии наук, а также московский и берлинский университеты. В 1916 году после убийства Распутина августейший двоюродный племянник отправил этого человека в ссылку, из которой его освободила революция. Но она же, увы, и приговорила его к смерти — несмотря на прогрессивные взгляды, большое количество научных работ и заступничество академиков и даже Максима Горького.
Перед нами — роскошное двухтомное издание «Император Александр I. Опыт исторического исследования», написанное Великим князем Николаем Михайловичем Романовым (1859-1919) и отпечатанное в 1912 году в петербургской типографии Экспедиции заготовления государственных бумаг при Министерстве финансов. Богато иллюстрированный двухтомник с большим количеством цветных портретов и гравюр, выполненных в различной технике, был издан одновременно в русской и французской версиях — и произвел настоящий фурор в российской и европейской историографии, став одним из главных научных исторических трудов начала XX века.
К началу 1900-х годов из крупных научных сочинений об Александре I существовал лишь четырёхтомный труд Н.К.Шильдера «Император Александр I. Его жизнь и царствование» (1897–98). Однако многие документальные источники александровской эпохи либо были скрыты в собственной Его Императорского Величества библиотеке, либо целенаправленно уничтожены в царствование Николая I.
Задача, которую поставил перед собой Николай Михайлович, выходила за рамки обычного жизнеописания: он стремился создать психологический портрет Александра Павловича «не только как государя и повелителя земли русской, но и как человека». Его преимущество заключалось в том, что ему, как представителю Августейшей фамилии, были доступны все сохранившиеся архивы. К художественному оформлению своего труда Николай Михайлович тоже подошел крайне серьезно: сказался опыт его участия в знаменитой Дягилевской выставке 1905 года «Русский портрет за двести лет», для которой великий князь написал около 800 писем владельцам картин, так что выбор иллюстраций для книги об Александре I у него был широкий.
Первый том издания охватывает весь период правления Александра I — с 1801 по 1825 год. Это не хронологическая летопись, а глубокое тематическое исследование. Автор прослеживает формирование личности императора — от влияния наставника Лагарпа (полный текст письма Лагарпа приводится в книге на французском языке) — до финальной таганрогской драмы.
Среди центральных тем первого тома: психологический портрет Александра I как человека и государя, роль «Негласного комитета» в реформах начала царствования, дипломатические отношения России с наполеоновской Францией, Отечественная война 1812 года и Венский конгресс, а также внутренние противоречия позднего александровского правления.
Второй том содержал разнообразные первоисточники — документы, письма, дипломатическую переписку, — которые Николай Михайлович извлёк из ранее засекреченных фондов. Эта документальная часть представляла не меньшую ценность, чем аналитический текст: она вводила в научный оборот целый корпус неизвестных ранее материалов.
Однако сенсационность книги заключалась не только в этом. Пожалуй, впервые в истории представитель династии Романовых, внук Николая I и двоюродный дядя императора Николая II, в своей работе раскрыл не самые лицеприятные тайны императорской фамилии — например, прямо заявил о причастности Александра I к убийству отца — императора Павла I, а также едва не подверг сомнению саму легитимность дальнейшего пребывания Романовых у власти после Александра I, но эта глава была изъята по требованию Николая II. Неудивительно, что автора этой книги, несмотря на его августейший статус, терпеть не могли при Дворе. К тому же радикален он был не только в своих исторических трудах: он открыто критиковал самодержавие, которое считал пережитком средневековья, радовался убийству Распутина, а в феврале 1917 года приветствовал революцию, не зная, что очень скоро сам станет её жертвой.
Холодным предрассветным утром января 1919 года через промёрзший Петербург ехал грузовик. В нём в сопровождении шестерых вооруженных красногвардейцев сидели четверо мужчин — один из них с котёнком в руках. Они думали, что их этапируют в Москву, но грузовик свернул к Петропавловской крепости и остановился у стен Головкина бастиона. Трое мужчин спустились на землю сами, а четвертого — не способного передвигаться самостоятельно — красногвардейцы принесли к месту казни на носилках. Дойдя до расстрельной ямы, один из приговоренных бережно передал котёнка ближайшему из своих будущих убийц и, сняв сапоги, бросил их солдатам: «Носите, ребята. Всё-таки царские…». Так закончилась жизнь человека, которого Александр Бенуа называл «самым культурным и умным из всей царской фамилии» и чей многолетний труд — двухтомный «Император Александр I. Опыт исторического исследования» — стала для одних научным шедевром, а для других, включая его двоюродного племянника Николая II, опасной крамолой, подрывающей авторитет самодержавной власти.
Николай Михайлович Романов родился в 1859 году в Царском Селе и был старшим сыном Великого князя Михаила Николаевича — внука Николая I. В семье мальчика прозвали «Бимбо» — по имени слонёнка из сказки Киплинга — за неуёмное любопытство: юный князь интересовался буквально всем: науками, естествознанием, историей и политикой. Он собирал бабочек с шести лет, и к концу жизни его коллекция насчитывала более 110 000 экземпляров, включавшая шесть новых открытых им видов.
Его воспитание было традиционным для семейства Романовых: подъём в шесть утра, холодные обливания, фехтование, верховая езда и штыковая атака чередовались с изучением точных и гуманитарных наук, математики и иностранных языков. В последнем Николай Михайлович особенно преуспел, свободно владея шестью языками, что впоследствии позволило ему работать как с российскими, так и с зарубежными архивами. Он с отличием окончил военное училище и Николаевскую академию Генерального штаба, участвовал в русско-турецкой войне 1877–1878 годов в качестве ординарца отца, командовал 16-м гренадерским Мингрельским полком, затем — Кавказской гренадерской дивизией, в 1896 году получил чин генерал-майора, в 1901-м — генерал-лейтенанта, а в 1913-м — генерала от инфантерии. Впрочем, последнее звание он получил уже после отставки, в которую вышел в 1903 году, чтобы полностью посвятить себя любимому делу: истории и естественным наукам.
С 1892 года он возглавлял Русское географическое общество, с 1910-го — Русское историческое общество. Был директором Русского музея Александра III, председателем Общества защиты и сохранения памятников искусства и старины. В 1884 году, ещё будучи на военной службе, Великий князь Николай Михайлович опубликовал первый том своего фундаментального исследования по лепидоптерологии — «Исследование о чешуекрылых бабочках», который к началу XX века превратился в девятитомник — по сути, энциклопедию, которой и сегодня пользуются исследователи в этой области. Однако его истинной страстью была история — благо, как член царской семьи он имел доступ к важнейшим архивам, недоступным для остальных историков. Государственный архив, рукописи Собственной Его Императорского Величества библиотеки, бумаги Архива Канцелярии Военного Министерства, хранившиеся в Петропавловской крепости, — всё это открывалось перед ним по личному разрешению двоюродного племянника — Николая II. Император увлечение своего двоюродного дяди не разделял, но признавал ценность проводимых им изысканий и до поры до времени не препятствовал этому. Особенно интересовало великого князя время императора Александра I и наполеоновские войны — всего из-под его пера на эту тему вышло более 13 книг.
Возможно, именно сделанные в этот период Николаем Михайловичем архивные открытия повлияли на его мировоззрение. Он был принципиальным противником самодержавия, которое называл «пережитком средневековья» и активно выступал за конституционную монархию и парламентаризм. За это при Дворе его прозвали «Филипп Эгалите» — по имени французского герцога, родственника Людовика XVI, поддержавшего революцию. Но главный скандал случился в 1912 году, когда к 100-летнему юбилею Отечественной войны Н.М.Романов написал и подготовил к печати двухтомник «Александр I. Опыт исторического исследования». Настораживали уже слова самого автора о своём произведении: «Мы даём материалы, которыми будущие русские историки могут воспользоваться. Не нам решать вопрос, возвеличит или понизит предлагаемое исследование образ монарха». И оказалось, что Николай Михайлович, основываясь на архивных данных и семейной переписке, прямо написал то, чего ни один придворный историограф написать бы не посмел: прямо и документально указал на сознательное участие Александра I в убийстве собственного отца, Павла I. Мало того, Николай Михайлович Романов вытащил старый скелет из семейного шкафа династии Романовых: публично описал тот факт, что супруга Александра I императрица Елизавета Алексеевна, чьи отношения с мужем давно были более чем прохладными, в 1806 году родила девочку, которую официально признали дочерью Александра I, хотя на деле, как считалось, её отцом был кавалергард Алексей Охотников — фаворит императрицы.
Обнародование такой информации бросало тень на Александра I — фигуры в официальной российской историографии почти священной: «благословенный», победитель Наполеона. Хороший «подарок» к 100-летию Отечественной войны! Главу о незаконнорожденной дочери император Николай II собственноручно вычеркнул, а заодно перечеркнул и другой раздел книги — где Николай Михайлович документально развенчивал миф о Федоре Кузьмиче — сибирском старце, в котором народная молва (и заодно Лев Толстой) узнавали «ушедшего от мира Александра I», который будто бы не умер в Таганроге, но, мучимый совестью из-за участия в убийстве отца, тайно постригся и ушел в монастырь. Любопытна интеллектуальная честность автора: сам Николай Михайлович начинал это исследование горячим сторонником легенды об уходе Александра I в старцы, но после работы в архивах пришёл к противоположному выводу — и написал главу, опровергающую миф. Именно эту главу — разоблачение, а не подтверждение — Николай II и запретил: очевидно, государственная религиозность нуждалась в живой легенде больше, чем в архивной истине.
Но даже и без этих двух глав вышедшая сразу в русском и французском вариантах книга «произвела сенсацию», как выразился в мемуарах брат автора Александр Михайлович. Он же предрёк, что этот труд является «монументальной биографией, которая останется непревзойдённой в русской исторической литературе».
Французские наполеонисты были вынуждены пересматривать и переписывать целый ряд своих трудов. Французская академия наук избрала великого князя Николая Романова своим действительным членом — честь, которой почти никогда не удостаивались иностранцы. А Московский и Берлинский университеты присвоили ему докторские степени.
При дворе, однако, реакция была другой. Николай II называл Николая Михайловича «ужасным дядюшкой», а императрица Александра Фёдоровна ненавидела его «до глубины души» и на каждый донос прибавляла: «Скверный он человек, внук еврея!», имея в виду устойчивые слухи о том, что мать всех детей великого князя Михаила Николаевича — великая княгиня Ольга Фёдоровна (урождённая принцесса Цецилия Баденская), была дочерью великого герцога Леопольда Баденского лишь формально, а на деле её отцом был сын крупного еврейского банкира и фабриканта Соломона Хабера. Это во многом определяло пренебрежительное отношение как к самому Николаю Михайловичу, так и другим детям великого князя Михаила Николаевича при дворе: Александр III в узком кругу называл великую княгиню Ольгу Фёдоровну «тётушка Хабер», а её сыновей-Михайловичей величал «Хаберзонами».
В свою очередь, начальник канцелярии Министерства Императорского Двора писал о великом князе в мемуарах: «Довольно красивый и очень умный, он был прожжённым интриганом… Его язвительные высказывания, ниспровергавшие всё, что можно, наносили большой вред самодержавию». Ему вторил и черносотенного «Союза Михаила Архангела» Владимир Пуришкевич: «Великий князь Николай Михайлович в своих исторических трудах выставлял в крайне неприглядном виде своих царственных дедов и прадедов и марал их. Мне он казался крайне несимпатичным».
Примечательно, что в то самое время, когда монархисты травили автора за «марание» предков, его книга служила юридическим щитом другому крамольнику: когда Дмитрий Мережковский был отдан под суд за «дерзостное неуважение к Верховной власти» после издания им пьесы «Павел I», где император Александр I выставлялся соучастником заговора против отца, адвокат Мережковского просто зачитал суду цитаты из труда Великого князя. На Романова в суд, понятное дело, никто подать не решился.
Зато высокого мнения об авторе придерживался Лев Толстой, чьи отношения с Николаем Михайловичем сложились в один из самых необычных эпистолярных романов русской интеллектуальной истории: великому писателю он отправил 18 писем, получил 19 ответов. Они спорили о Фёдоре Кузьмиче, обсуждали семейные драмы, обменивались архивными выписками; Лев Николаевич просил замолвить слово перед царём об отмене отлучения от церкви, Николай Михайлович советовался, жениться ли ему на своей давней возлюбленной. В 1905 году Толстой написал великому князю, что в их дружбе есть «что-то ненатуральное»: один — отрицающий любую власть, другой — её часть. Николай Михайлович ответил с редкой честностью: «Я гораздо ближе к Вам, чем к ним. Именно чувство деликатности вследствие моего родства заставляет меня молчать по поводу существующего порядка, и это молчание ещё тяжелее, так как все язвы режима мне очевидны». Переписка возобновилась — и продолжалась до смерти Толстого.
Тем временем, Николай Михайлович продолжал вольно или невольно раздражать своих августейших родственников. В ноябре 1916 года он передал Николаю II обширное письмо, в котором предупреждал: «Ты находишься накануне эры новых волнений, скажу больше — накануне эры покушений…». А когда в декабре 1916 года произошло убийство Распутина (его совершил муж племянницы Николая Михайловича — Феликс Юсупов), великий князь открыто одобрил произошедшее: «Мерзавец не сможет больше никому принести вреда». Николай II немедленно отправил дядю в ссылку в херсонское имение Грушевское. Описывая это событие, французский посол Жорж Морис Палеолог язвительно написал: «Подвергая суровому наказанию великого князя Николая Михайловича, Император хотел, очевидно, терроризировать императорскую фамилию, и ему это удалось».
В Петроград Николай Романов вернулся лишь в феврале 1917-го. Февральскую революцию он приветствовал искренне: видел в конце самодержавия исполнение всего, о чём предупреждал венценосного племянника на протяжении многих лет. Но история не склонна вознаграждать пророков. В марте 1918 года большевики выселили его из дворца и обязали явиться на регистрацию — в числе прочих членов дома Романовых. В начале лета Николай Михайлович в числе других великих князей был выслан в Вологду. Он писал друзьям во Францию почти беспечные письма — говорил, что живёт в превосходных условиях, ездит верхом, собирает бабочек. 1 июля 1918 года его арестовали, 21-го перевезли в Петроград и поместили в тюрьму на Шпалерной. Именно между этими двумя датами — в ночь с 16 на 17 июля — в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге был расстрелян Николай II с семьёй.
6 сентября 1918 года ВЧК опубликовала «Список заложников»: Романовы, в том числе Николай Михайлович, возглавляли этот спискок. В сентябре власти перевели его в Петропавловскую крепость — ту самую, где хранились документы, давшие ему материал для главного труда его жизни. За него ходатайствовали Академия наук, представившая на заседании Совнаркома 16 января 1919 года официальное прошение о помиловании крупного учёного; Максим Горький, написавший Ленину личное письмо и напомнивший, что «либеральнейший из историков», «наш герцог Эгалите» дружил с Толстым, критиковал Николая II и был за это сослан. Но из Петроградской ЧК пришёл короткий ответ: «для Н.М.Романова не следовало бы делать исключения». Ленин подытожил по-своему: «Революции не нужны историки». По преданию — возможно, выдуманному — Николай Михайлович успел заочно ответить Ильичу: «Передайте вашему господину, что он заблуждается. Историки очень нужны революции хотя бы для того, чтобы рассказать, чем она для вас всех закончится».
В ночь на 28 января 1919 года Николая Михайловича разбудили в камере и предложили собираться. Он решил, что его переводят в Москву, и взял котёнка, выкормленного в тюрьме. В грузовике вместе с ним сидели родной брат Георгий Михайлович и кузен Дмитрий Константинович; туда же, на носилках — не способный передвигаться самостоятельно — был принесён Великий князь Павел Александрович. В 1 час 20 минут ночи машина выехала в сторону Петропавловской крепости, сопровождаемая шестью вооружёнными красногвардейцами.
Русская православная церковь за рубежом канонизировала троих из четырёх расстрелянных той ночью. Николай Михайлович был исключён: слишком много критиковал Николая II, слишком сочувствовал революции. Он не стал мучеником ни для церкви, ни для науки, ни для монархии — оказался слишком сложен для любого простого нарратива. Главная книга его жизни, тот самый двухтомник 1912 года, стоит сегодня в лучших антикварных витринах по всему миру — в том числе и в коллекции «Маленьких историй».
