Это случилось в 1868 году на стекольном заводе помещика Ладыженского в селе Харитонове Корчевского уезда. Глубокой ночью в гуту — небольшой деревянный сарай с раскалённой печью, где варили и выдували стекло, — принесли сонного и худого восьмилетнего мальчишку, которому пора было заступать на очередную «рабочую смену». Это был его пятый день работы на стекольном заводе. Задача мальчишки была не из лёгких — держать форму, пока рабочие заливали в неё расплавленное стекло. Однако он с ней справился. А вот рабочие в ту ночь оплошали — случайно вылили расплавленное стекло ему в сапог, навсегда изуродовав ногу. На лечение раны потребовался целый год, но мальчишка времени даром не терял: раз уж играть со сверстниками было нельзя, он начал обучаться грамоте. И стал — наряду с Дрожжиным — одним из первых и самых известных в России поэтов «из народа».
Егор Ефимович Нечаев появился на свет 13 апреля 1859 года в семейном бараке — одном из шести, располагавшихся прямо на территории Хрустального завода Ладыженского близ села Харитоново. По отцовской линии Нечаевы были потомственными стеклоделами из крепостных. Ефим Петрович Нечаев, отец будущего поэта, всю жизнь оставался неграмотным рабочим-хрустальщиком, однако ради женитьбы записался во владимирское купечество третьей гильдии: без этого формального статуса породниться с семьёй избранницы Ульяны Трифоновны было невозможно — её родня категорически отказывалась отдавать дочь за человека крестьянского сословия. Парадоксальным образом именно эта фиктивная сословная принадлежность впоследствии породила советский биографический миф: в публикациях 1920–1930-х годов утверждалось, будто Ефим Петрович был чуть ли не подпольным агитатором и погиб от рук полицейских, подосланных заводчиком Ладыженским. Документальных подтверждений этой версии не обнаружено, и, по всей видимости, она была сконструирована из идеологических соображений — пролетарскому поэту полагалось иметь безупречно рабочую родословную. Тем не менее, какие-то семейные предания о трагической судьбе отца, по-видимому, существовали: Нечаев мог слышать их от матери, что отразилось в раннем стихотворении «Душно», опубликованном в 1891 году:
«Молод я, моя ль кручина,
Что отец покинул нас
И взваливши всё на сына,
Целый год не кажет глаз?
Говорят, сложил он где-то,
В незнакомом мне краю,
За призыв рабочих к свету
Буйну голову свою».
Как бы то ни было, отца мальчик не видел с малолетства, на пятом году жизни его даже отдали на воспитание к тётке, а в восьмилетнем возрасте отправили на стекольный завод — в ту самую гуту, которая навсегда стала для Егора Ефимовича символом ужаса, боли и унижения. И это едва ли было преувеличением. Гута представляла собой приземистый дощатый барак, стены которого рассыхались до сквозных щелей; зимой в них свистел ледяной ветер, а в непогоду набивало снег и дождевую воду. Внутри ревели стеклоплавильные печи, от которых воздух раскалялся так, что обжигало открытую кожу; рядом коптили обжиговые и закалочные печи, а за дощатой перегородкой, в лаборатории, клубились едкие испарения соды и извести. Смены тянулись чудовищно долго — порой до двадцати часов кряду — и повторялись изо дня в день без единого перерыва; лишь на Светлую Седмицу да на Святки затухали заводские печи. Окрики, площадная брань и рукоприкладство со стороны хозяина и старших мастеров считались обычным делом. Жалованье было ничтожным, да и выплачивалось оно не звонкой монетой, а продуктами и товарами из заводской лавки, которые рабочим отпускали в долг ещё до окончания выработки, — так что человек оказывался в неоплатной кабале. «Нестерпимый холод зимой, знойная жара летом, удушливый чад, ядовитая пыль состава, ожоги, побои, головные боли, резь в глазах, голод — скоро мою жизнь превратили в сплошные пытки, от которых я не один раз покушался на самоубийство», — вспоминал Нечаев десятилетия спустя. Забегая вперёд, отметим, что на стекольных заводах Тверской, Владимирской и Московской губерний он провёл в общей сложности около полувека.
К восемнадцати годам, как позже вспоминал сам Нечаев, в нем проснулась страстное желание к знанию: «Мне хотелось читать и читать, а читать было совершенно нечего». Поначалу он листал лубочные книжки, которые заносили на завод странствующие коробейники — «Еруслан Лазаревич», «Солдат Яшка — красная рубашка» и другие незатейливые издания. Рассказ «Атаман-медвежья лапа» впервые пробудил в нём смутное чувство протеста и слепую жажду справедливости. Настоящим же потрясением стала случайная находка: в истрёпанном журнальном номере журнала «Неделя» молодой стеклянщик прочёл очерк о жизни и стихах народного поэта Ивана Захаровича Сурикова. По собственному признанию Нечаева, он «задыхался от радости и приходил в тупик от удивления: „Значит, и мне можно писать песни?”». Судьба Сурикова — выходца из бедной крестьянской семьи, добившегося литературного признания, — распахнула перед ним совершенно иной горизонт. Начиная с 1880-х годов Нечаев стал складывать собственные стихи; первыми их слушателями стали товарищи-гутари. Те ранние сочинения были не столько литературой, сколько криком наболевшей души — «В голубом пекле», «Плач гутарей», «Безработный». Когда заводское начальство узнало о поэтических опытах рабочего, Нечаева тотчас же выставили с предприятия.
В 1885 году Нечаев перебрался в Москву и поступил мастером на хрустальное предприятие Дютфуа, располагавшееся в Бутырской слободе (на территории нынешнего завода «Флакон»). Годом позже произошла встреча, решающим образом повлиявшая на его литературную судьбу: через общих знакомых он сошёлся с Алексеем Алексеевичем Поповым, писавшим под псевдонимом Монастырский, — тот работал секретарём редакции журнала «Русская мысль» и взял самородка-рабочего под своё крыло. Попов занялся его литературным образованием: объяснил основы стихосложения, познакомил с лирикой Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Никитина. На рубеже 1880–1890-х годов Нечаев вошёл в круг Максима Леоновича Леонова и группы молодых «писателей из народа», а вскоре стал одним из создателей знаменитого Суриковского литературно-музыкального кружка, в котором занял совершенно уникальное положение — единственного подлинного заводского рабочего среди авторов преимущественно крестьянского происхождения.
Среди деятельных участников кружка был и Спиридон Дмитриевич Дрожжин — земляк Нечаева по Тверской губернии, появившийся на свет в 1848 году в деревне Низовке Тверского уезда. Дрожжин, старше Нечаева на одиннадцать лет и значительно раньше вошедший в литературу (первые публикации — с 1873 года, дебютный сборник — 1889-й), служил для него и наставником, и единомышленником. Обоих объединяло убеждение, что поэзия обязана говорить от лица простого человека, однако их художественные миры не совпадали: Дрожжин оставался певцом деревенского уклада и крестьянского пейзажа, тогда как Нечаев первым в русской литературе сделал центральной темой каторжный быт стекольного производства — «голубое пекло» гуты. Со временем Нечаев, Дрожжин, Филипп Шкулёв (автор широко известной песни «Мы кузнецы») и поэт Пётр Травин составили издательское ядро суриковцев, выпуская совместные сборники и журналы.
Литературный дебют Егора Ефимовича состоялся в 1891 году: стихотворение «Зимняя картинка» было включено в «Товарищеский сборник стихотворений», напечатанный журналом «Метеор» в типографии Г.С.Ламакина. Уже с 1892 года его стихи стали появляться на страницах целого ряда московских периодических изданий — от массового «Московского Листка» до педагогического «Детского Чтения» и демократического «Журнала для всех». В годы первой русской революции Нечаев печатался и в открыто революционных газетах и журналах, многие из которых власти закрывали. Неизменной темой его лирики оставался мир стекольного завода — удушающий жар гуты, непосильный труд, несправедливость расплаты и — вопреки всему — надежда на иную, более достойную жизнь. Одним из самых пронзительных ранних стихотворений стало уже упоминавшееся нами «Душно» (1891) — голос молодого стеклянщика, задыхающегося у раскалённой печи:
«Душно в «гуте»… Нудный гомон
Уши режет до ломот;
Я истерзан и взволнован,
Задушил проклятый пот…
Трубка руки жжёт до боли,
А стекло жидко, как ртуть.
Затянуть ли песню, что ли?..
Не даёт больная грудь…»
Программным стихотворением 1905 года стал «Мой храм», где гута впервые была провозглашена не адом, а алтарём рабочего слова:
«Мой храм — убежище разутых
И обезличенных нуждой,
Гигант-шалаш дырявый — гута,
Начальных песен ключ живой!»
Автобиографическим манифестом звучит стихотворение «Моя песня» (1906):
«Под звон железа и стекла,
Под крышей шумного завода,
Среди бездомного народа
Жизнь горькая моя текла,
Без алых зорь и ясных дней,
Полна лишений и скорбей».
В 1910–1914 годах Нечаев работал на стекольном заводе С.В.Глинского в Клину и проживал в доме своего брата Якова Ефимовича на Скорбященской (ныне Литейной) улице. Клинский период оказался на удивление богатым встречами: в доме у Егора Ефимовича часто бывали его товарищи по Суриковскому кружку, отсюда же он совершил памятную поездку в деревню Низовку к своему «старшему товарищу» С.Д.Дрожжину. Низовка, стоявшая на берегу реки Шоши (впоследствии затоплена Иваньковским водохранилищем), была для Дрожжина и домом, и литературной мастерской — здесь он жил с 1896 года, принимал гостей (в 1900 году его даже навещал известный немецкий поэт Райнер Мария Рильке), писал стихи и вёл свои знаменитые «Записки о жизни и поэзии». Для Нечаева, тоже уроженца Тверской губернии, эта поездка стала и литературным паломничеством к признанному мэтру крестьянской поэзии, и возвращением в родные места.
В Клину Нечаев познакомился и сблизился с Модестом Ильичом Чайковским — братом великого композитора. Модест Ильич, поражённый увиденным на стекольном заводе, не только написал предисловие к сборнику «Вечерние песни» (то есть написанные автором вечерами после тяжелой работы), но и материально помог его издать в 1914 году. Правда, в оглавлении этого сборника и в предисловии к нему Модест Чайковский именует поэта Георгием Ефимовичем, что иногда сбивает с толка исследователей. Никакой ошибки тут, впрочем, нет, первоначально имя Егор появилось как просторечное от Георгий, которое и было дано Нечаеву при крещении. И если сам Нечаев по-крестьянски всюду подписывался как Егор, то Модест Чайковский, как человек просвещенный, издал сборник поэта под его полным «официальным» именем.
Это был уже второй авторский сборник произведений Нечаева, первый — под названием «Трудовые песни» — вышел в 1913 году крошечной книжкой из четырех стихотворений, портрета и автобиографии. К этому времени Егор Ефимович Нечаев — уже достаточно широко известный и часто публикующийся поэт. Настолько, что в 1916 году друзья — суриковцы совместно с Литературно-Художественным кружком, возглавляемом Валерием Яковлевичем Брюсовым, торжественно отмечают 25-летие его творческой деятельности и даже создают для этого специальную «Комиссию». Чествование проходит в знаменитом доме купцов Востракова на Большой Дмитровке — адрес, знакомый всей Москве — именно здесь действовал не только литературный кружок Брюсова, частыми гостями которого были И.А. Бунин. В.В. Вересаев, Н.Д. Телешов, Л.В. Собинов, Н.К. Рыбаков, В.И. Немирович-Данченко, А.И. Южин, М.Н. Ермолова, В.О. Ключевский, В.В. Маяковский, но и располагались редакция газеты «Вечерняя Москва».
В годы революции уже далеко не молодой Е.Е.Нечаев вошёл в круг пролетарского литературного движения. В новых условиях труд на стекольном производстве, в том числе на страшной гуте, уже виделся ему под другим ракурсом. В 1919 году из-под его пера выходит стихотворение «Гудок», где есть такие строки:
«Но теперь иное дело:
Сброшен гнёт с мозольных плеч;
От побей не ломит тело
И не жжёт по суткам печь.
И сирены гуд призывный
Не назойлив и тягуч,
Обладая силой дивной,
Гармоничен и певуч».
В этот период он пишет особенно активно: в 1922 году публикует сборник «Из песен старого рабочего», затем «Песни стеклянщика» и большую поэму из калмыцкой жизни «Сургаль-всё» («Школа — всё»). «В истории пролетарской поэзии Нечаев встанет у её порога, — писал в предисловии к книге „Песни старого рабочего” П.И.Лебедев-Полянский. — Он на грани поэзии народной и рабочей, больше последней. Он один из корней её».
В 1924 году Нечаев опубликовал свои воспоминания, ставшие бесценным свидетельством жизни рабочих в дореволюционной России. А 23 ноября 1925 года, во время поездки в Павловский Посад к дочери Анастасии, его сердце остановилось. Ему было 66 лет. Егор Ефимович Нечаев был похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве. В 1930 году рядом похоронили и его товарища по Суриковскому кружку Филиппа Степановича Шкулёва.
Уже после кончины поэта, в 1928 году, его ближайшие литературные соратники — прозаик Николай Ляшко и поэт Сергей Обрадович — подготовили и выпустили в свет однотомник, озаглавленный «Гута», куда вошли все известные к тому моменту стихотворения Нечаева. Шесть лет спустя отдельной книгой вышла его автобиографическая проза — сборник рассказов «Голубое пекло» (1934). В 1955 году издательство опубликовало том «Избранное» со вступительной статьёй А. Л. Трегубова, а в 1965-м стихи Нечаева были представлены в антологии «У истоков русской пролетарской поэзии».
Нам осталось лишь добавить, что предприятие Ладыженского, на котором некогда работал будущий поэт, прекратило существование в Харитонове ещё при жизни самого помещика: в начале 1860-х годов братья-французы Антон и Франс Ге приобрели завод и перенесли производство в соседнее сельцо Чириково, стоявшее на той же реке Сози. Под управлением наследников Ге предприятие сменило нескольких арендаторов, а после революции было обращено в государственную собственность и получило имя Конаковского стекольного завода имени 1-го Мая.
В советские десятилетия завод продолжал работать, однако распад СССР оказался для него роковым: производство остановилось, а осенью 2023 года заводские корпуса снесли — от полуторавекового предприятия остались лишь заводская труба да россыпи стеклянного боя, перемешанного с грязью и песком. Само Харитоново, в XIX веке бывшее селом с каменной Преображенской церковью (1872), школой и барской усадьбой на берегу Сози, ныне числится деревней в составе Первомайского сельского поселения Конаковского района Тверской области. Каменный Преображенский храм не сохранился. В Клину, где Нечаев провёл несколько важных лет своей жизни, Центральная городская библиотека проводит краеведческие чтения, посвящённые его судьбе: в 2024 году, к 165-летию поэта, здесь состоялась встреча с краеведом Юлией Малашенко «Егор Нечаев: поэт, писатель, мастер стекольного дела», на которой были представлены фрагменты родословной Нечаева, фотографии разных лет и звучали его стихи. Стихи Нечаева и его проза включены в несколько авторитетных антологий — «Революционная поэзия 1890–1917» (Библиотека поэта, 1950 и 1954), «Русская стихотворная сатира 1908–1917» (Библиотека поэта, 1974), антологию «Поэты — Революции» (1987). Так что имя поэта и сегодня стоит в ряду зачинателей русской рабочей поэзии — у самого её порога, как и предрекал Лебедев-Полянский.
