Четырнадцатого июля 1880 года, в девять утра, тверской архиерей Савва вошёл в калязинский Никольский собор служить литургию. Людей собралось столько, что в храме было не протолкнуться. Среди духовенства, служившего вместе с владыкой, стоял немолодой соборный священник, которому ещё месяц назад служить запрещалось вовсе. А годом ранее Савва лично утвердил заключение консистории о том, что этого человека нельзя оставлять в сане, и отправил дело в Синод. И вот теперь они стояли у одного престола…
Эта история началась в 1858 году с большого скандала: за границей вышла анонимная книга-разоблачение «Описание сельского духовенства», в которой жизнь русских священников была представлена как непрерывная череда унижений, поборов и зависимости от начальства. Напечатанная на чистейшем русском языке, она составляла четвёртый том «Русского заграничного сборника»; на титуле стояли названия книжных фирм в Берлине, Париже и Лондоне, но не было имени автора. Неизвестный писатель рассказывал о духовных училищах, семинариях, приходских доходах и епархиальных канцеляриях с такими подробностями, что сомнений не оставалось: автор хорошо знал всю церковную кухню изнутри. Скандал вышел грандиозный, ввоз книги в Россию тут же запретили и, разумеется, огромное количество людей тут же стали пытаться заполучить её любой ценой. Один из её первых читателей, петербургский профессор Александр Никитенко, записал 16 июля того же года в своем дневнике:
«Её писал глубокий знаток этого предмета, очевидно священник, а напечатана она за границею. Ужаснейшая картина положения нашего духовенства! Говорят, эту книгу представляли митрополиту и другим духовным властям. Они разгневались и назвали все это клеветою. Один Бажанов был другого мнения».
Уже осенью того же года влиянием этой книги объясняли волнения студентов Петербургской духовной академии, недовольных своим инспектором. В Москве писатель Андрей Муравьёв торопил митрополита Филарета с ответом на опасное сочинение: «Вы медлите, а книга сия, как яд, производит глубокие язвы в высшем кругу, и ей верят как Евангелию».
Одновременно стали искать автора, и вот тут церковных иерархов ждал сюрприз: человеком, которого искали за анонимным титулом, оказался не столичный вольнодумец, а простой приходской священник из небольшого волжского города, отец семейства, учитель Закона Божия. Звали его Иоанн Степанович Белюстин, и был он священником Никольского собора в Калязине.
Его жизненный путь был обычным для представителя провинциального духовенства. Родился он 10 января 1819 года — по одним данным, в Старице Тверской губернии, по другим — в Новгороде. Его отец был потомственным священником: род Белюстиных, по родословным росписям, числился в клире Тверской епархии с 1710 года. До восьми лет мальчика учили дома, потом отдали в Старицкое духовное училище, затем в Тверскую семинарию, которую он окончил в 1839 году. Впереди открывалась перспектива продолжить учёбу в Петербургской академии, но туда не поехал. Вместо этого женился на дочери сельского священника в селе Васюсине Калязинского уезда — Анне Лукиничне, урожденной Морошкиной, после чего был рукоположен в священники и занял место своего тестя. Позже он напишет, что это был обычный путь человека его сословия, в котором переплетались семейные расчёты, необходимость содержать осиротевших родственников и поиски места, способного прокормить самого священника.
В 1843 году по ходатайству уездных помещиков Иоанн Степанович Белюстин был переведен в Калязин, на службу в знаменитый Никольский собор с его 74-метровой колокольней, построенной в 1800 году. В Калязине тогда жило около шести тысяч человек. Переезд обошёлся дорого: священник приобрёл половину каменного дома с выплатой частями, и вместе с ремонтом это стоило больше тысячи ста рублей серебром. Первые годы в доме не было почти никакой мебели, кроме лавок и столов, привезённых из села.
Денег в семье не хватало постоянно. В бумагах 1856 года сам Белюстин оценивал свои доходы в триста рублей серебром в год, а семья росла. Чтобы как-то сводить концы с концами, он брался за всё: преподавал Закон Божий в городских училищах, был духовником арестантов и увещевателем подсудимых, давал частные уроки в трёх домах. В дневнике конца 1840-х он жалуется, что с утра до вечера разрывается между собором, прихожанами, училищем и чужими гостиными, и мечтает лишь о таком достатке, при котором можно не думать о хлебе. При этом он сам выучил французский и английский и много читал. Писать он начал рано, но поначалу без особого успеха. В 1850 году он отправляет своё сочинение «Наука и религия» на имя московского митрополита Филарета, надеясь на достойную оценку и, быть может, на свой перевод в Москву, где он сможет дать детям достойное образование. Но митрополит весьма пренебрежительно отозвался о сочинении бедного уездного священника, и надежды на перевод в Первопрестольную пришлось оставить. Он начинает публиковаться в прессе, и получает нагоняй: его небольшая заметка в «Тверских губернских ведомостях» обернулась обвинениями в том, что он выступил в печати без благословения архиерея. С тех пор Белюстин печатается под псевдонимом, и вскоре его замечает издатель Михаил Погодин, согласившийся печатать статьи калязинского священника в журнале «Москвитянин». Но расплачивался с ним Погодин не деньгами, а бартером — бесплатной подпиской на журнал.
Как выяснилось позже, именно Погодин и надоумил Белюстина подробно, без прикрас, рассказать о жизни приходского духовенства. По данным исследователей, в 1855 году Белюстин уже обсуждает с Погодиным эту работу, а в феврале и мае 1857 присылает написанное двумя частями. Так возникло «Описание сельского духовенства». И хотя сам автор называл свой труд запиской, но это были не личные дневниковые заметки, а попытка объяснить, как устроена жизнь целого сословия и почему люди, обязанные учить других, оказываются зависимыми, запуганными и униженными.
Нелегкий путь сельского священника начинался со школы, где будущего пастыря прежде всего приучали бояться: «Скажем одно: в один и тот же день от двоих учителей ученику случается вытерпеть до 200 розог, самых беспощадных, потому что учитель стоит тут же и кричит: больнее, больнее! Секущий из учеников хорошо знает, что за малейшее послабление ему грозит тоже казнь, и потому напрягает все силы удовлетворить учителя. И этого мало: ученика, едва вставшего с полу, учитель хлещет — рукой, книгой, чем пришлось, по ушам, по голове, по щекам, вырывает у него целые клочья волос и пр. и пр. И это на неделе повторяется два, три раза», — говорится в книге.
Не легче выглядит и дальнейший путь будущего священника: семинария, поиски прихода и необходимость заводить семью, заранее не зная, на что её содержать. По расчёту Белюстина, хороший сельский приход без дополнительных поборов давал сто пятьдесят–двести рублей в год, посредственный приносил от шестидесяти до ста, тогда как семье из девяти человек требовалось около шестисот пятидесяти рублей в год. Этот дефицит требовалось как-то покрывать, и Белюстин действительно без прикрас описывал царившее в церковной жизни вымогательство, торг вокруг церковных служб, постоянные поборы с прихожан — при этом настаивая, что это не проступки отдельных нечистых на руку священников, а порядок, который делает такое поведение повседневностью: «Правда, архипастыри преследуют это зло, когда возникнут жалобы; но как они не указывают на более честные средства и на возможность иными путями приобретать нужное для жизни, то их преследование не служит ни к чему, заставляет только прибегать священников к уловкам подъяческим, т. е. так брать, чтобы нельзя было обличить. […] Уничтожьте нечестные поборы с прихожан, пусть между ними и священником не будет никаких денежных сделок, и вы восстановите мир между ними; и доверчиво и с любовью будет смотреть прихожанин на своего иерея, и с благоговением будет слушать каждое его слово».
Отдельное дополнение к своей книге Белюстин посвятил именно священникам уездных городов. Он отказывался считать их благополучными только потому, что их жильё выглядело опрятнее деревенского, а их повседневный труд реже требовал выходить в поле: «Правда, он не ломит работ; но всякий согласится, что легче ломить какую угодно работу, чем ухаживать за каждым мещанином, подьячим, пресмыкаться пред купцами; живёт он почище (это-то вероятно и заставило думать мудрых и внимательных архипастырей наших, что иереи уездных городов все богачи; — богачи! — посмотрели бы на это богатство, по милости которого весьма нередко у городского иерея нет возможности купить зараз два-три пуда муки ржаной); но нужд и лишений терпит ещё больше, потому что жизнь в городе дороже».
Выход из создавшегося положения он видел в постоянном государственном жалованье священникам, учитывающем состав семьи, и в защите священника от произвола начальства. Этот раздел в книге звучал почти вызывающе: «Одно из двух: духовенство нужно или нет в государстве. — Не нужно? Пусть уничтожат его, и чем скорее, тем лучше. В обществе, как и в организме человека, всё ненужное вредно; следовательно, чтобы организм был здоров, а общество устроено на прочных основаниях и вполне благоденствовало, всё вредное должно быть изгнано, уничтожено. — Нужно? так пусть определят меру и степень его нужды; затем ясно, точно, положительно определят условия его существования; избавят его во всём от произвола человеческого; дадут ему средства и возможность достигать той цели, с какою оно допущено в государстве. После всего этого уже пусть строго требуют, чтобы оно ни на шаг не уклонялось от своей цели».
Договорились, что сочинение выйдет анонимно, однако задолго до публикации Погодин в частном порядке знакомил с ней довольно широкий круг своих знакомых, включая обер-прокурора Синода графа Алексея Толстого и императорского духовника Василия Бажанова. Летом 1857 года Погодин передал её своему бывшему ученику князю Николаю Трубецкому; с ним была связана последующая публикация за границей. Так сочинение, предназначенное, по объяснениям Белюстина, для ограниченного круга влиятельных читателей, стало книгой, которую мог обсуждать всякий, кому удалось достать экземпляр.
Сам Белюстин вовсе не был бесстрашным борцом с общественными пороками. И когда без особого труда его авторство было установлено и начались официальные допросы — сначала со стороны церковных иерархов — он не на шутку испугался и сначала совсем было отрекся от своего авторства, но затем признал, что сочинение действительно писал, но без заглавия и не для печати, а если кто его и издал, то без его, Белюстина, ведома, и сам он книги под названием «Описание сельского духовенства» не только не сочинял, но даже не читал.
Любопытно, что и Михаил Погодин взял на вооружение ту же тактику: признал, что Белюстин писал сочинение по его, Погодина, заказу, но от публикации книги открещивался.
Тем временем, сам Белюстин был в отчаянии, предчувствуя скорую расправу: «И вот эта тайна объявлена целому свету! Кто теперь поверит чистоте моих намерений? Кто из наших неумолимых деспотов не раздавит меня — такого червя за дерзость говорить правду во всеуслышание? Ведь если где правда не терпится, жесточайшим образом преследуется и казнится без малейшего милосердия, так это в нашем духовном управлении… что будет с женой и детьми?», — писал он Алексею Желтухину, издателю московского “Журнала землевладельцев” и участнику подготовки крестьянской реформы.
Как ни странно, но никаких явных санкций не последовало — если не считать ходивших в Петербурге слухах о том, что после выхода скандальной книги его якобы хотели отправить служить на Соловки, но вмешался император и запретил это. В конце мая 1859 года князь Владимир Одоевский записал в дневнике слух о том, что против Белюстина начато уже семнадцать следствий и любая оплошность на службе грозит тому новым разбирательством; сам князь хлопотал, чтобы священника взяли на службу по морскому ведомству, но ничего не добился.
Белюстин продолжал оставаться священником Никольского собора в Калязине, паства его любила и считала борцом за правду. Прихожане регулярно просили назначить его настоятелем храма — и церковное начальство, разумеется, так же регулярно отказывало. В целом в жизни Белюстина ничего не менялось, ну разве что детей в семействе прибавлялось. В четырёхклирном соборе на одного священника приходилось около тысячи трёхсот прихожан, службы в соборе и кладбищенской церкви занимали по нескольку часов в день, и лишь одна неделя в месяц оставалась относительно свободной. Всё остальное — требы, уроки, разбирательства, переписка с Погодиным, Лесковым, Сувориным, Стасюлевичем — приходилось вмещать в оставшееся время.
Он по-прежнему мечтал вырваться из «болота», как он называл Калязин, и писал своему знакомому, Василию Половцову, что в Калязине человек опускается, что ему необходимо вырваться ради образования детей и что церковные места раздают своим, а не тем, кто трудится. Он был уверен, что его почту крадут и передают архиерею. Друзья пытались устроить ему перевод — в Петербург, в полковые священники, — безрезультатно. Множилось и количество его статей, которые он по-прежнему публиковал то под своим именем, то под псевдонимом: о школе, о земстве, о городских нуждах, о положении духовенства. Публиковался в «Беседе», «Неделе» и «Церковно-общественном вестнике».
В 1862 году правительство учредило особое Присутствие по делам православного духовенства для улучшения его положения; говорить о прямой связи между этим решением и книгой Белюстина было бы неверно, однако в центре обсуждения Присутствия оказались как раз те вопросы, которые поднимал Белюстин в своем зарубежном издании. Его голос звучал всё резче. В письме Ивану Аксакову в декабре 1865 года он писал: «Духовенство, ведь это совесть народа, нравственная сила общества, внутренняя связь государства; ведь это душа живая всего общественного организма. А теперь? Ведь это самая страшная гангрена, та самая, которая разъела и задушила Византию». Начальство, разумеется, читать тоже умело, и в 1865 году Синод не допустил к печати сочинение Белюстина о Страстной седмице. Отрицательный отзыв на него написал не кто иной, как Савва — задолго до своего назначения в Тверь; Белюстин ответил запиской в Синод, которую Савва счёл «дерзкой». В том же году священник прямо назвал своим главным гонителем тверского архиерея Филофея, управлявшего епархией почти двадцать лет.
В 1868 году Белюстин открыл при Никольском соборе приходскую школу, надеясь поправить с её помощью свои финансовые дела, но городской училищный совет не выдал ей разрешение, так что уже в следующем году школу пришлось закрыть. наконец, в 1875 году появилась реальная возможность улучшить свою жизнь: на Южном берегу Крыма освободилось место при домовой церкви с окладом в 500 рублей в год. К удивлению многих — и радости прихожан — Белюстин уезжать отказался: в письме Погодину он объяснял, как трудно оставить место, где прошла почти вся его жизнь.
Тем временем его критика в адрес церковных порядков становилась всё более жесткой. Особенно резко его представления о христианстве сталкивались с тем, что он видел в монастырях. В мае и начале июня 1877 года Белюстин побывал в Курске и наблюдал паломничество к Курской Коренной иконе Божией Матери. Его поразили не только масштабы богомолья, но и соседство духовного подвига паломников с денежным расчётом попов.
«Какое нравственное удовлетворение находит себе народ в этом поклонении, которое все направлено к наглейшей эксплуатации его монахами. А находил же что-нибудь. Путешествовать сотни верст под этим жгучим солнцем и в облаках удушающей пыли с одним черствым хлебом — подвиг поистине великий. […] Другой день народ валит почти непрерывными толпами. […] и все эти десятки тысяч поклонников (более — поклонниц) на ночь размещаются на площадях, у монастырей, на голой земле и на камнях — где только пришлось. А завтра начнутся поборы с них за все — за право вступить в монастырь, войти в церковь и приложиться к образу, ради которого совершили они этот невыразимо тяжкий подвиг паломничества» — запишет он в своем дневнике.
Весной 1879 года «Церковно-общественный вестник» напечатал в двух номерах статью Белюстина «К вопросу о раскольниках». Газета получила за неё цензурное предостережение, а одно из изданий поспешило сообщить, что Синод приговорил священника к двум месяцам монастыря и полугодовому запрету служить; однако ни в одном известном документе такого приговора нет. Как всё было на самом деле, известно по подробной «Хронике» самого Саввы, которого как раз в эти месяцы перевели на Тверскую кафедру — так что давний противник Белюстина стал его архиереем. Указ Синода от 11 мая 1879 года требовал установить, его ли это статьи, и при подтверждении отстранить его от служения, получить объяснения и решить вопрос о сане. В конце июня Савва вызвал священника в Тверь. Белюстин авторства не отрицал и был запрещён в служении; узнав о грозящем ему наказании, он заговорил о том, чтобы самому сложить сан, но архиерей его отговорил. Консистория, разобрав и статьи, и прежние поступки, решила, что в сане его оставлять нельзя; Савва утвердил это решение и в ноябре отправил его в Синод. В конце августа к архиерею приходил просить за отца сын Белюстина, Николай Иванович, товарищ председателя окружного суда. На вопрос, зачем отец пишет в светские газеты, он объяснил, что дело в заработке: деньги нужны, чтобы учить детей.
Синод оказался мягче тверского начальства. В объяснении 1880 года Белюстин признал «неправильности» своих статей и выразил раскаяние, если их публикация причинила вред Церкви, но отверг обвинение в преднамеренном искажении истины; в июне ему разрешили служить при условии, что впредь все сочинения о вере и Церкви он будет предварительно представлять в духовную цензуру.
И вот 14 июня 1880 года случился этот совместный молебен архиерея Саввы и священника Белюстина в Никольском соборе города Калязин. Савва, внимательно наблюдавший за отцом Иоанном, позже отметил, что недавнее раскаяние Белюстина не показалось ему искренним и что в городе священник одинок и среди духовных, и среди мирян. Убеждения Белюстина действительно не изменились: в письмах издателю Алексею Суворину 1880–1881 годов он по-прежнему резко пишет о церковных нравах: «Поповство с чиновничеством совсем изъерничались у нас, завлекая в кутежи и картеж состоятельных юнцов и обделывая всенаглейшим образом. Моя домашняя борьба с этими ерниками не ведет ни к чему, потому что поддержки нет».
В 1881 году «Русская мысль» напечатала его статью о том, что школ становится больше, а нравственного воспитания в них меньше; под ней стоят его фамилия, Калязин и дата — 15 мая.
Наконец, 30 января 1887 года престарелого священника вывели за штат. Вскоре сын Николай, служивший уже в Министерстве финансов, через влиятельного знакомого попросил Савву отдать отцовское место в соборе зятю, сельскому священнику, и получил ответ, что просьба уже исполнена. Так место в соборе осталось в семье — по тому самому обычаю, который Белюстин когда-то описал в своей книге.
Иоанн Белюстин умер в Калязине 2 июня 1890 года; Савва ограничился в «Хронике» короткой записью о смерти заштатного соборного священника. В опубликованном «Калязинском некрополе» местом его погребения названо Вознесенское кладбище. Его бумаги — статьи, проповеди, дневники, письма, а также письма к нему Ушинского, Семевского и других корреспондентов — хранятся в Государственном архиве Тверской области в личном фонде № 103. Сын Николай стал директором Департамента таможенных сборов и тайным советником, а в 1903 году — почётным гражданином Калязина. В 1985 году книга «Описание сельского духовенства» вышла в США в английском переводе Грегори Фриза. В 1940 году старый центр Калязина затопило Угличское водохранилище, собор разобрали, а колокольня 1800 года, высотой семьдесят четыре с половиной метра, так и осталась стоять на искусственном островке посреди воды.
